Семён молча достаёт телефон, что-то нажимает и мне приходит новое сообщение. Лицо сына остаётся бесстрастным, но в глазах горит ледяная решимость.

– Смотри, – говорит он ровно, но его слова звучат как приговор. – Это то, на что ты променял свою семью. Думаю, вам стоит обсудить это.

Я беру телефон, чувствуя, как рука начинает слегка дрожать. Экран включается, и сначала я не понимаю, что вижу. Изображение слегка размытое, звук приглушён. Но через секунду становится ясно. Это видео. Леся. Она сидит перед камерой, её движения и выражение лица оставляют мало пространства для фантазии. Она удовлетворяет себя, позирует, иногда бросая взгляд в камеру. Её улыбка яркая, почти театральная, как будто она точно знает, что на неё смотрят. Это открытое, шокирующее, абсолютно мерзкое видео.

Кровь стучит в висках. Рука с телефоном становится тяжёлой, мышцы напрягаются. Я перевожу взгляд на неё. Она сидит напротив, бледная как мел. Губы поджаты, взгляд опущен. Её руки неподвижно лежат на коленях, пальцы сжаты так сильно, что костяшки побелели. Она выглядит так, будто её поймали на месте преступления.

– Семён, это… – пытаюсь что-то сказать, но мой голос звучит глухо, почти неестественно. Слова застревают в горле, и я не знаю, что хочу произнести.

– Пап, я ничего не буду объяснять, – перебивает он, поднимаясь из-за стола. Его движения спокойные. – Ты взрослый мужчина, разберись сам. Но вот это, – он кивает на телефон, – твой выбор.

Его слова, как плеть, обжигают. Он разворачивается и уходит, не оборачиваясь. Я не пытаюсь его остановить. Слишком ошеломлён, чтобы сказать хоть что-то.

Леся сидит напротив. Я смотрю на неё, пытаясь осмыслить происходящее. В голове шумит, сердце колотится так, что кажется, вот-вот выскочит из груди. Она медленно поднимает глаза, но в её взгляде нет ни извинений, ни раскаяния. Только страх.

Воздух в ресторане словно застывает. Я всё ещё держу телефон в руке, но он уже кажется мне раскалённым. Внутри меня поднимается буря: гнев, стыд, недоумение. Что это вашу мать такое? Как я мог так ошибиться?

Глава 19.

* Богдан *

Тупо глядя в телефон, пытаюсь осознать, что именно только что увидел. Реальность возвращается медленно, будто затянувшийся сон, превратившийся в кошмар. Мои мысли спутаны, но одно чувство вырывается наружу ярче всего — гнев. Глухой, затапливающий, разъедающий изнутри.

Леся не двигается. Она сидит напротив, словно превратившись в статую. Её лицо серое, губы плотно сжаты, плечи едва заметно подрагивают. Взгляд опущен, но я знаю, что она ощущает мою ярость. Знает, что я на грани. Чувствует, что это не просто неприятный разговор — это что-то куда более опасное.

Она поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Её глаза блестят. На первый взгляд это похоже на слёзы, но я быстро понимаю: там нет раскаяния. Там все тот же страх. И ещё что-то, что меня бесит ещё сильнее — злость. Будто она считает, что это я виноват. Будто это мне стоит извиняться за то, что её грязное прошлое оказалось на виду.

– Это что, чёрт возьми, такое? – мой голос звучит низко и глухо, словно раскат грома.

Я стараюсь держать себя в руках, но слова выходят медленно. Мне приходится контролировать каждую эмоцию, чтобы не сорваться.

Леся выпрямляется, но её руки остаются на коленях. Пальцы крепко сжаты, ногти впиваются в кожу. Её лицо становится непроницаемее, но я вижу, как она пытается придумать, что сказать. Она открывает рот, но слова застревают. Несколько секунд она просто молчит, глядя на меня, как будто надеется, что я сам отвечу на свои вопросы.

– Это… – наконец начинает Леся, но тут же замолкает, явно не зная, как закончить фразу. Затем, будто спохватившись, быстро добавляет: – Это старое. Очень старое видео, Богдан. Это ничего не значит!

Я смотрю на неё, стараясь уложить её слова в своей голове. Старое… Ага. Но всё, что я чувствую, — это как внутри меня поднимается волна ярости.

– Ничего не значит? – почти шиплю, внутри всё кипит. – Ты серьёзно? Это очень много значит. Это, твою мать, полный…

Её голос становится громче, но он все равно дрожит, несмотря на её попытки казаться уверенной.

– Да, я знаю! – она резко поднимает взгляд. В её глазах проскальзывает паника, но её оборонительный тон выдаёт отчаянную попытку удержать контроль. – Это давно было, понимаешь? Ты даже не знал меня тогда!

Я опускаю взгляд на телефон, снова вижу эту картинку перед глазами, и мой гнев только усиливается.

– Тогда почему это всё ещё где-то болтается? – спрашиваю, ударяя кулаком по столу. – Почему это оказалось у Семёна? Ты хоть понимаешь, какой это позор? Не только для меня, но и для нас?

Леся резко отводит взгляд, словно мои слова ударили её. Но почти сразу она снова смотрит на меня, и в её глазах появляется вызов. Её губы чуть поджаты, подбородок дрожит, но она пытается удержаться.

– Зачем он вообще рылся в этом? – выпаливает она, её голос становится громче. – Что он хотел этим доказать? Семён меня ненавидит, и ты это знаешь! Он сделал это специально, чтобы настроить тебя против меня! Ты разве этого не видишь?

Её слова поднимают новую волну гнева. Я резко кладу телефон на стол, так что приборы дребезжат, создавая резкий, звонкий звук. На мгновение за соседними столиками становится тихо, и несколько людей оборачиваются на нас.

– Семён? – я начинаю тихо, но голос с каждым словом становится всё громче, набирая силу. – Ты сейчас хочешь обвинить моего сына в том, что это видео вообще существует?

Леся выглядит растерянной. Её губы слегка приоткрыты, словно она хочет что-то сказать, но не может найти нужных слов. Её лицо вспыхивает, а затем бледнеет. Она быстро восстанавливает оборону, её тон становится ещё более упрямым.

– Это не его дело! Это моё прошлое! Тебя оно не касалось раньше, так почему сейчас должно?

Её слова, тон — всё это только подливает масла в огонь. Я чувствую, как контроль начинает ускользать.

– Потому что это уже не только твоё прошлое! – рявкаю, не сдерживаясь. Голос громкий, грубый, и я вижу, как Леся чуть отшатывается. – Это касается меня, потому что я связал свою жизнь с тобой! Это касается Семёна, потому что он мой сын и не должен видеть