Глава 17.

* Лариса *

Когда на экране высвечивается имя Александра, моё сердце на мгновение замирает. Мне казалось, что всё, что связано с ним, я оставила в прошлом, в том тихом санатории, где каждый из нас залечивает свои раны. Но стоило услышать его голос, как волна тёплых воспоминаний накрывает меня, словно я возвращаюсь в тот момент, когда жизнь ещё кажется немного проще.

– Лариса, здравствуй, – его голос такой же, как я его помню: спокойный, тёплый, чуть глубже, чем надо, чтобы заставить тебя невольно улыбнуться. – Надеюсь, не отвлекаю?

Пальцы слегка дрожат. Это неожиданно. И слишком… волнительно.

– Нет, всё в порядке, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но в груди всё сжимаюсь от напряжения, как будто эта беседа может что-то изменить.

Он замолкает, и в паузе я слышу его лёгкий вздох, будто он сам сомневается, стоит ли продолжать.

– Я долго думал, стоит ли тебе звонить, – произносит он наконец. – Но всё-таки решил рискнуть. Может, мы встретимся? Просто посидим, поговорим.

Первое желание — отказаться. Не потому, что не хочу его видеть. Просто кажется, что я ещё не готова. Но в его голосе есть что-то… честное, что разрушает мои колебания. Его слова словно протягивают ко мне руку, мягко, но настойчиво.

– Хорошо, – отвечаю я тихо, прежде чем успеваю передумать. – Когда?

Мы встречаемся в маленьком уютном кафе. Александр уже ждёт меня за столиком у окна, слегка прищурившись от заходящего солнца, свет которого падает на его лицо. Он выглядит так же, каким его помню: уверенный, спокойный, с едва заметной грустью в глазах. Увидев меня, он поднимается, и его улыбка становится чуть шире, теплее.

– Лариса, – говорит он, подойдя ближе. Его голос такой мягкий, отчего напряжение, с которым я шла сюда, начинает спадать. – Рад, что ты пришла.

– Я тоже, – признаюсь честно, хотя внутри всё ещё есть лёгкая неловкость.

Кафе наполняет запах свежеобжаренного кофе и едва уловимый аромат ванили. В тёплом свете ламп всё вокруг кажется почти домашним. Александр явно выбирал это место не случайно. Явно хотел создать для нас пространство, где мы могли бы поговорить открыто, без напряжения.

Сначала мы обсуждаем пустяки. Он спрашивает, как моя работа, а я, в свою очередь, интересуюсь, как идут его дела. Но в его взгляде читается больше, чем он говорит. Вижу, как он внимательно слушает меня, как его глаза иногда задерживаются чуть дольше, чем нужно, как будто он хочет что-то добавить, но не находит подходящего момента.

Когда приносят кофе, Александр делает глоток, отставляет чашку в сторону и смотрит на меня. Этот взгляд такой глубокий, такой серьёзный, что мне сразу становится ясно: сейчас что-то будет.

– Знаешь, – начинает он, чуть склонив голову, – я давно хотел рассказать тебе кое-что. Ты тогда так быстро уехала из санатория, что я даже не успел ничего объяснить.

Лёгкая волна смущения заливает моё лицо. Да, я тогда сбежала. Просто написала короткое сообщение, надеясь, что это будет проще. Для него. Для меня. Теперь же этот поступок кажется мне жестоким.

– Прости за это, – опускаю взгляд. – События так завертелись, что не было времени даже остановиться и нормально подумать.

– Всё нормально, – его голос мягкий, но в нём чувствуется серьёзность. – Просто я хочу, чтобы ты знала. Тогда, в санатории, ты была не просто случайным человеком. Ты помогла мне больше, чем могла подумать. И я хочу объяснить, почему.

Я смотрю на него, чувствуя, как моё сердце начинает биться чуть быстрее. Он делает глубокий вдох, будто собираясь с мыслями.

– Я женился, когда был молодым, – начинает он, его голос становится чуть тише, как будто он не хочет, чтобы нас слышал кто-то ещё. – Мы с Мариной прожили вместе почти десять лет. У нас родилась дочь. София. Она была… она была всем для нас. Такой светлый, добрый ребёнок, который, казалось, наполнял нашу жизнь смыслом.

Он замолкает. Слова его проникают глубоко в моё сердце. Лицо Александра становится серьёзным, почти тяжёлым, и он слегка сжимает руки, лежащие на столе.

– Когда Софии было шесть, у неё обнаружили редкое заболевание. Мы сделали всё, что могли. Лечили, ездили к лучшим врачам… но ничего не помогло. Она ушла через год после диагноза.

Он на мгновение закрывает глаза, будто хочет отгородиться от боли, которая явно всё ещё жива. Я смотрю на него, не зная, что сказать. Его потеря настолько глубока, что я просто не могу подобрать слов.

– После её смерти, – продолжает он, глядя в чашку перед собой, – мы с Мариной пытались быть рядом. Но каждый взгляд, каждое слово только усиливали боль. Мы начали обвинять друг друга. В том, что сделали недостаточно. В том, что не смогли спасти её.

Его голос срывается, и он проводит рукой по волосам, словно пытаясь унять те эмоции, которые поднимаются в нём.

– Мы стали чужими. Каждый наш разговор был как рана. Мы оба знали, что так жить невозможно. В конце концов, мы развелись. Иногда лучше отпустить, чем продолжать причинять боль.

Слёзы подступают к горлу. Его боль такая настоящая, что мне самой становится тяжело дышать. Я боюсь прервать его, боюсь нарушить ту тишину, которая так громко говорит за него.

– После этого я просто жил, – говорит он, не поднимая глаз. – Работал, общался с людьми, но внутри всё было пусто. Психолог посоветовал мне тот санаторий, чтобы я хоть как-то выбрался из этого состояния. И тогда я встретил тебя.

Александр смотрит на меня, и в его глазах благодарность, тёплая и искренняя.

– Ты дала мне понять, что жизнь может продолжаться. Пусть медленно, пусть маленькими шагами. Ты даже не заметила, но твоя улыбка, твоя доброта изменили для меня больше, чем ты думаешь.

Молчу, чувствуя, как по коже пробегают мурашки. Его слова как прикосновение к чему-то, что я не осмеливаюсь трогать.

– Александр, – произношу я, чувствуя, как горло сжимается. – Мне так жаль, что ты прошёл через это. Я… я не знала.

– Не нужно меня жалеть, – он улыбается, но в этой улыбке всё ещё есть грусть. – Просто знай, что ты даёшь мне надежду. И это самое важное.

В груди разливается тепло. Эта встреча больше, чем просто разговор.