хотя не должен был. А затем он сказал, что хочет, чтобы я сожгла картину, чтобы забыла его, чтобы вышла замуж за другого и жила счастливой жизнью. Он подошел ко мне, поцеловал в лоб, а после прошептал: "Возможно, я умер лишь для того, чтобы ты наконец обрела счастье". А затем я перенеслась в реальность. Все было кончено, и я понимала это. Я дотронулась до картины, но ничего не произошло. Я пыталась снова и снова, но я знала, что путь к Дэниэлю для меня закрыт. Он больше не пустит меня в свой разум, в свою душу и свое сердце."

Я перечитываю последние строки несколько раз. В глазах все еще стоят слезы, потому что я и сама знаю, что такое потери, что такое любить и лишиться любимого человека. Дэниэль стал для Елены семьей, позволил ощутить уют и безопасность, а затем сам же их у неё отнял. Я не могу знать мотивов его поступков – прошлых и настоящих, но как бы эта тема не была для него неприятна, нам придется о ней поговорить. При мысли о встрече с Дэниэлем желудок связывает узлом, ведь после случившегося я не могу абстрагироваться от этой истории, я – ее часть. Я опускаю взгляд на тетрадь, в которой осталась последняя непрочитанная запись, датированная 1910-ым годом.

"Той, что спасёт его.

Простите меня, что мое бремя ляжет на Вас. Простите, что Вам придётся сделать то, что я не смогла. Мне остается лишь надеяться, что в Вас будет больше сил, храбрости и сочувствия, чтобы освободить душу человека, страдавшего по моей вине столько лет. Я была эгоисткой. Всё, что я делала в своей жизни после смерти Дэниэля – пыталась быть ближе к нему. Я приняла предложение Жака, лишь бы оставаться рядом с портретом, который семья Дэниэля не позволила мне забрать. Я ходила в монастырь несколько раз в год на протяжении всех этих лет и искала возможности изменить случившееся, но попытки мои были безуспешны. Сейчас мое здоровье больше не позволяет откладывать эту исповедь, врач говорит, что я уйду со дня на день, с виною на сердце. Я всегда буду знать, что дала слабину, что даже на смертном одре не смогла поступить правильно и избавить того, кого всю жизнь любила, от страданий. Вчера меня навестила мать-настоятельница, и я попросила её беречь и хранить мою историю, передать её из уст в уста доверенному лицу вместе с дневниками. Она умоляла меня сжечь картину, но я не стала. Я надеюсь и верю, что выход найдется, а если нет, то Вы сможете освободить его душу тем или иным способом. Вы найдете все ответы в монастыре. Я надеюсь, что время, которого у меня, увы, нет, подарит Вам возможности, которых не было у меня. Завещаю Вам лишь одно – не влюбляйтесь в Дэниэля, если встретите его. Действуйте холодными сердцем и разумом – ведь это ключ к его свободе."

Я закрываю глаза и откидываюсь на спинку сидения. Что же, с последним предупреждением Елена явно запоздала. Пусть я и боюсь того, что чувствую, но больше не могу отрицать, что эта ошибка уже совершена и мне остается только разбираться с ее последствиями. Теперь я знаю, куда мы поедем с Матильдой, после того, как поезд прибудет в Руан. К нынешней матери-настоятельнице, именно она расскажет мне тайну нашей семьи и природу заточения Дэниэля.

Остается лишь верить, что за сто с лишним лет нашелся какой-то другой способ спасти его душу. А если нет? Смогу ли я сжечь картину? Смогу ли убить Дэниэля окончательно? Не могу даже думать об этом. Убираю дневник в сумку в тот момент, когда проводник объявляет, что мы прибудем на станцию через пять минут.

Когда я выхожу из поезда, то сразу замечаю знакомую фигуру на парковке. Дэвид. Я убью Матильду. Тетя сидит в машине и машет мне рукой через открытое окно. Я подхожу к машине и останавливаюсь в двух шагах от молодого человека.

– Привет, – тихо произношу я, сгорая от стыда, – прости меня за всё, я не должна была так…

– Нет, это ты прости, – почти шепотом говорит Дэвид. – Матильда мне всё рассказала. Я ничего не понял, признаться, да и не могу до конца поверить в происходящее, но…мы сможем все обсудить после. Если это всё правда, то я был полным идиотом… Просто знай, что ты можешь рассчитывать на любую помощь от меня.

– Дэвид… – от его слов мне становится одновременно спокойно и грустно, но как будто тяжкий груз падает с груди. – Мы оба были хороши. Просто я… на меня навалилось столько всего, странного и ужасного. Я не могла никому открыться. Но теперь я обещаю все тебе объяснить, после того, как сама узнаю всю правду.

Дэвид кивает, а я поворачиваюсь к Матильде и она ободряюще мне улыбается. В этот момент я понимаю, что больше не одна. У меня есть возможность поделиться с кем-то проблемами и переживаниями, с которыми вряд ли сталкивался хоть кто-то. Кроме разве что Елены.

В монастырь мы едем молча, думая каждый о своем. Хотя возможно мы все думаем об одном, только через призму собственных переживаний. Я не могу не думать о невесте Дэниэля и о чувстве глубокого одиночества, с которым ей по-видимому пришлось столкнуться. С одной стороны мне хочется обвинить её во всех грехах, но с другой… Как бы я поступила на её месте? Смогла бы я убить того, кого люблю?

Мои размышления прерывают слова Матильды о том, что мы подъезжаем к месту назначения. Монастырь оказывается ветхим каменным зданием, заросшим плющом по всему периметру. У входа стоит пожилая женщина в черном одеянии, характерном для монахинь, и опирается на длинную трость из темного дерева. Когда мы подходим к ней, женщина кивает Матильде, Дэвиду, а затем переводит свой взгляд на меня. Она слегка прищуривается, а затем улыбается, правда улыбка у нее выходит не доброй, отчего мне становится неуютно.

– Ты точная её копия. Удивительно… – маленькие глазки, слишком живые для для ее возраста, изучающе впиваются мне в лицо. – Матильда, Вы не говорили, что из общего у них не только кровь, но и внешность. Рожденные в один день, имеющие один дар, да ещё и двойники…

– Простите? – в недоумении спрашиваю я.

– О, деточка, ты же и понятия не имеешь, кто ты, верно? – голос женщины звучит немного ехидно.

– За этим мы и приехали… – начинает Матильда.

– Потомок Кристины Монвуазен, более