Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Глава 11
Сражающемуся с чудовищами следует позаботиться о том, чтобы самому не превратиться в чудовище.
Фридрих Ницше
Я сижу в маленьком холодном помещении, где из мебели находится только простой деревянный стол и стулья. Мать-настоятельница перебирает какие-то тетради, лежащие на столе, а я всё ещё стараюсь прийти в себя от услышанного. "Потомок ведьмы Ля Вуазен". Значит ли это, что я… тоже ведьма? Меня охватывает паника. Ни то, чтобы я совсем не верю в сверхъестественное, ведь после истории с Дэниэлем трудно закрывать глаза на то, что мистическое и необъяснимое может оказаться вполне реальным. Но… ведьмы. Это кажется мне чересчур. У каждого человека есть свой предел. Мой расположен недалеко от слов "ведьмы" и "магия". Тем не менее помимо смятения и страха я чувствую что-то еще. Надежду. Если я обладаю магией, то точно есть способ спасти Дэниэля, подарив ему шанс на жизнь.
– Я прямо слышу, как вертятся шестеренки у тебя в голове, – прерывает меня грубый голос монахини. – Предвкушая твои вопросы, отвечаю – нет, у тебя нет магии, так же, как не было её у Елены. Это нечто другое.
– И что же? – голос мой дрожит в неистовом желании узнать правду.
– Терпение, деточка, мне нужно еще пару минут.
Монахиня погружается в чтение, а у меня трясутся колени. Жаль, что Матильда или Дэвид сейчас не рядом, но мать-настоятельница твердо решила, что беседа пройдет наедине, поэтому они сказали, что пока прогуляются по окрестностям.
– Итак! – Я перевожу всё своё внимание на монахиню. – Род Делоне, к которому принадлежишь и ты, относится к более древней фамилии Монвуазен. История, которую я тебе поведаю, имеет прямое отношение к тем обстоятельствам, в которых ты оказалась. Прошу слушать внимательно и не перебивать, все вопросы потом.
Я киваю.
– Катрин Монвуазен была единственной в своём роде, сильнейшей колдуньей и целительницей. Она рано овдовела и осталась одна с маленькой дочерью на руках, но её заработок в качестве целителя позволил ей сохранить достойный уровень жизни. И всё бы у неё было хорошо, да только Катрин влюбилась. Влюбилась безответно. В одного богатого графа по фамилии Де Лабом.
Я шумно выдыхаю, сердце пропускает удар.
– Знакомая история, да? Так или иначе, но граф юной вдовой заинтересовался. К сожалению, не так, как ей того хотелось. В то время в Европе распространилась охота на ведьм, поэтому всех мало-мальски влиятельных, прогрессивных женщин строго проверяли, а при любом подозрении отправляли на сожжение. Не минула эта участь и Францию. Де Лабому дали задание узнать больше о Катрин, втереться к ней в доверие, и надо сказать, он выполнил свою работу с особой тщательностью, – монахиня делает акцент на последнем слове. – Ему удалось влюбить Ля Вуазен в себя, и через некоторое время она сделала самую страшную ошибку, которую только может совершить влюбленная женщина – доверилась мужчине. Она открыла ему свою тайну. В этот же вечер комиссары арестовали её, а на следующий день сожгли на костре. Её последние слова звучали так: "Я проклинаю род Де Лабом. Да не упокоятся их души".
От услышанного мне становится жутко и кожа покрывается неприятными мурашками.
– Это было в 1680 году. Дочь Катрин отправили в дом для беспризорников при монастыре. Среди её вещей были обнаружены, а затем изъяты несколько дневников её покойной матери. В основном они содержали рецепты отваров и лекарств, иногда встречались и заклинания, совсем мало места было уделено личным записям. Однако в одном из дневников была обнаружена записка. На, прочти!
Я беру из морщинистой руки монахини обветшалый клочок бумаги с едва проступающими на нём чернилами.
"Если когда-нибудь девушка из рода Монвуазен и мужчина из рода Де Лабом решат соединить свои судьбы, но чувства влюбленных не будут искренними и взаимными, случится беда. Род Де Лабом прервется, а порочная душа лжеца не найдет покоя, пока грехи её не будут очищены праведным огнём любящего сердца. Если же…"
На этом месте запись обрывается, а клочок бумаги заканчивается. Я переворачиваю его в надежде, что продолжение содержится на обратной стороне, но там пусто.
– И это всё? Но… явно есть продолжение, где оно? – требовательно спрашиваю я.
– До нас дошла лишь эта часть, но её достаточно, чтобы дать тебе все необходимые ответы. Тем не менее мы отвлеклись…
– Не достаточно, – я немного повышаю голос. – Есть еще что-то, что-то… что позволит сохранить жизнь Дэниэля.
– О-о-о, – мать-настоятельница щурит глаза, а затем откидывается в кресле, скрестив руки в замок на животе. – Мне всё ясно… ты любишь его. Это чудесно, именно это нам и требуется для того, чтобы освободить его душу и избавить ее от пороков.
– Позвольте уточнить, это нужно мне или всё же вам? – чувствую, что злость с новой силой закипает во мне. – Каков ваш интерес в этом деле? Откуда столько информации?
– Стейси… – монахиня вздыхает. – Я старая женщина, много знавшая и много повидавшая. Стены этого монастыря были свидетелями не одной необычной истории. Многие судьбы вершились здесь, многие жизни менялись, но истина остаётся неизменной. Все мы во власти Божьей. Только Он может решать кому жить, а кому умирать, и если дьявол хочет забрать себе души, ему не предназначенные, моя задача – постараться это исправить.
Мать-настоятельница на минуту замолкает, и неожиданно черты её лица разглаживаются, взгляд проясняется, а на лице появляется едва заметная улыбка.
– Ты, должно быть решила, что я слишком чопорна и сурова, – она усмехается, но скорее по-доброму. – Что мной движут злые помыслы. Это понятно, многие пристрастны при общении с людьми верующими, да и я тебя за это не сужу. Признаю, что бываю холодна и строга. Воспитание такое. Однако напугать я тебя не хотела. Как и разозлить. Ты готова выслушать меня?
Я делаю один короткий кивок, одновременно удивляясь и радуясь подобной перемене. Видимо мои эмоции были слишком явно написаны на лице, раз уж монахиня решила смягчиться.
– С 1680 года наш монастырь хранил тайну рода Монвуазен, наблюдая за развитием событий, но не вмешиваясь. Подробности знали только матери-настоятельницы, сменяя одна другую и передавая информацию из рук в руки, из уст в уста. Всё изменилось в 70-х годах XIX века, когда Елена Делоне забрела в наш монастырь и рассказала о портрете. Стало ясно, что проклятие сбылось, а решение было только одно – потомок Монвуазен, любящий потомка Де Лабом, должен сжечь картину, чтобы освободить от греха душу
