бедные люди, в потрёпанной одежде и с измученным выражением лица, были более щедрыми, но они могли дать только то, с чем могли позволить себе проститься.

Как ни странно, деймоны оказались самыми добрыми. Деймоны Агатос что-то бормотали ей, бросали деньги и бегло улыбались. Другие, в которых Мария узнала деймонов Какос, но не называла их этим именем ещё много лет, сделали больше, чем все остальные, вместе взятые. Не то чтобы они были щедрее со своими средствами — это не так — но они видели её такой, какая она есть. В отличие от остальных, они встречались с ней глазами, признавали её индивидуальность и останавливались, чтобы поговорить. Разговоры, как правило, были бессмысленными, комментарии о погоде или что-то в этом роде, но они напоминали Марии, что она всё же не была невидимкой для остального мира.

Если всё это звучит как перечисление страданий, то я, вероятно, оказываю ей медвежью услугу. Мария была не единственной юной попрошайкой на улицах, и, несмотря на существующую среди них иерархию соперничества, у неё всё же появились друзья. Трагические обстоятельства часто способствуют укреплению духа товарищества, и, хотя успех часто означал разницу между жизнью и смертью, он также измерялся в монетах, а не в банкнотах. Марии было трудно обижаться на человека, который зарабатывал достаточно, чтобы купить целую буханку хлеба, в то время как она могла позволить себе только кусочек. Кроме того, на улицах быстро формировались группировки, и обмен активами не был чем-то необычным. Прошло совсем немного времени, прежде чем она попала в сеть беспризорных детей. С одного конца города до другого доходили слухи: будьте осторожны с мужчиной в мятой шляпе, у него цепкие руки, и ему всё равно, где ущипнуть; будьте любезны с женщиной в фиолетовом платье, и она будет щедрой. А если вы увидите людей в капюшонах, обязательно бегите и не оглядывайтесь.

Не все на улице просто просили милостыню. Многие воровали, обладая проворными пальцами, которые могли проникнуть в сумку неосторожного пешехода и забрать телефоны, кошельки или мелочь. Мария попробовала это однажды, но её подход был неуклюжим, и даже под профессиональным руководством подруги она обнаружила, что чья-то рука крепко обхватила её запястье, а в лицо ей прозвучала угроза насилия. Только короткий резкий удар ногой по голени потенциальной жертвы позволил ей убежать. Некоторые молодые попрошайки продавали не только кровь, уводя «клиентов» в грязные закоулки. Марии достаточно было увидеть последствия — грязные лица, залитые слезами, фиолетовые синяки и мёртвые глаза — чтобы решить, что она предпочтёт сначала умереть с голоду.

Не все принимали «нет» за ответ, но, наблюдая за своим отцом, она знала, куда бить или царапать. Она была проворной, её невозможно было поймать. Но не всё зло таится на тёмных улицах; иногда оно приходит при ярком дневном свете, облачённое в респектабельные одежды.

Когда наступил март, Мария поняла, что всё изменилось. Целых три дня её мать улыбалась. Шкафы, которые обычно пустовали, были заставлены яркими консервными банками. Каждое утро, вместо того чтобы страдать от пустого желудка, Мария получала шоколад — роскошь, о которой раньше и помыслить не могла. Когда она спросила, откуда взялась такая щедрость, её погладили по голове и тихо пробормотали что-то невразумительное. Она перестала задавать вопросы. Впоследствии она гадала, изменилось бы что-нибудь, если бы она не молчала, или нет.

На четвёртое утро она аккуратно лизала квадратик кремово-коричневого шоколада, когда раздался резкий стук в дверь. Её мать, одетая в своё лучшее платье василькового цвета, которое по контрасту ярко оттеняло её глаза, отпрянула от раковины и схватила Марию за плечи.

— Не облажайся! — прошипела она, смачивая слюной большой палец и яростно вытирая пятна вокруг рта дочери. Она вытерла руки и с идеально прямой спиной, какой Мария не видела у неё уже много лет, открыла дверь, чтобы поприветствовать незнакомца.

На крыльце ждал мужчина средних лет в костюме. У него был приятный голос, и, когда он вошёл внутрь, Мария поняла, что он из тех, кто много смеётся. У него были маленькие морщинки в уголках глаз, которые придавали ему добродушный вид. От него пахло дорогим лосьоном после бритья, который заполнил их маленький дом, пока Мария не перестала ощущать другие запахи. Увидев её, он широко улыбнулся и направился к ней.

— Это, должно быть, малышка Мария! — он жестом велел ей встать, а когда она этого не сделала, мать подняла её за руки и подтолкнула к нему. — Я твой дядя Верн, — прогудел он.

Мария моргнула. Ей сказали, что все её дальние родственники умерли или переехали. Она никогда раньше не слышала о дяде Верне.

Он обошёл её кругом, его глаза скользили по её фигуре, такой долговязой даже в этом возрасте.

— Она высокая, — нервно сказала её мать. — Но её фигура обретёт нужные изгибы. У меня определённо так и было.

Дядя Верн хлопнул в ладоши.

— Она само совершенство, — он встретился взглядом с Марией. — Ты любишь сладкое?

Мария не знала, куда девать глаза. Почувствовав на себе встревоженный взгляд матери, она прикусила губу и кивнула. Когда дядя Верн широко улыбнулся, она поняла, что дала правильный ответ, и почувствовала облегчение. Он сунул руку в карман, вытащил маленький белый бумажный пакетик и протянул ей.

— Они особенные, — пообещал он. — Ты никогда раньше не пробовала ничего подобного.

Поколебавшись, она взяла одну и положила на язык. Она была очень сладкой и начала растворяться почти мгновенно. Она шипела и вызывала щекотание. Она покатала её во рту, испытывая любопытство от этого ощущения.

Дядя Верн и её мать продолжали разговаривать.

— За ней присмотрят? — спросила её мать.

— Конечно! Мы делаем всё возможное для наших подопечных.

— А могу ли я ей звонить?

— Возможно, будет лучше, если вы не станете этого делать. Мы пришли к выводу, что детям легче адаптироваться, когда им не напоминают постоянно о семьях. Также лучше, если вы никому об этом не расскажете. Люди будут только завидовать или не поймут, — он передал матери Марии конверт. — Вот то, о чём мы договаривались.

Мария обернулась, услышав их слова. У неё уже кружилась голова, а язык заплетался.

— Что происходит?

— Будь хорошей девочкой, Мария. Теперь дядя Верн будет присматривать за тобой, — мать долго смотрела на неё, потом сунула конверт в лифчик, смущённо похлопала по нему и вышла за дверь. Секунду или две спустя мир накренился.

Когда Мария очнулась, она чувствовала себя дезориентированной. У неё болела голова, а язык как будто сделался пушистым. Сначала она подумала, что находится в своей спальне,