слетели очки, призванные скрыть от прохожих остекленевший взгляд. Не торопясь довезти потом каталку к фургону. Не хватать тело как мешок картошки, помнить, что кругом люди. Качественно разыграть пересадку инвалида в салон.

— И шею не сверните мне, — прибавил Игорь, уже усаживая бесчувственного Славу на сиденье и пристёгивая ремнём. — Голова болтается, на поворотах следи, чтобы не колотилась о дверцы. Около гостишки особенно аккуратно везите, не дай бог кто-то подойдёт спросить, что с постояльцами. И так Даша пьесу разыгрывала на тему того, почему мы со Славой то на своих двоих бегаем, то в каталках колесим.

— И почему? — встрепенулся Вован, напрочь забывшей об этом нюансе.

— Потому что проходим лечение и сразу после капельниц препаратами нельзя давать нагрузку на позвоночник. Второй раз навряд ли спросят. Главное не шваркни кого-то у лифта на пол. Ремни застегни под курткой, но чтобы не особо торчали. Ты всё понял?

— Ивэн, если что, подскажет, — кивнул стажёр.

«Ага, да, подскажет он», — злился Игорь, садясь в инвалидное кресло и застёгивая карабины не предусмотренных конструкцией ремней, присобаченных уже умельцами Бюро. Выгнул на максимум держатель башки, по типу самолётных, и поправил на нём чехол, чтобы и каталка не перенеслась аватаром на радость междуречныму люду. Надел очки.

— Ну, покатились! — велел он, откручивая пуговку с порошком. — Бля, точно! Стой! — Игорь вывернул шею и посмотрел на Вована. — Если что, если Дашку не выпишут, а мы через двадцать три часа не вернёмся, нужно добавить дозу. Там у Даши в саквояже есть розовый порошок, или вот, у меня тут останется. Нужно открутить верхушку пуговицы. Как всыпа́ть — покажешь, — нехотя сказал он водиле. — Не дай бог, Вован, нас выметет в самый неподходящий момент по срокам. Тут тебя уже никакое спасение Даши не защитит, понял? Будильник поставь.

— А сколько сыпать? — испугался Вован. — Как при погружении?

— Да ты способный! — съязвил Игорь. — Далеко пойдёшь. Поехали уже.

Вован всадил колесо в выбоину и чуть не вытряхнул Игоря ещё в сознании. Вот же подфартило, блин.

А уж как подфартило Славе за это время!

Когда Игорь воплотился на дороге, вдали двора собралось человек тридцать грозно настроенных местных, а напарник, скрученный буквой Зю, валялся в пыли.

— Последнюю рубаху! — голосила какая-то обрюзглая тётка, потрясая линялыми тряпками. — Третий день пропадает одёжа! Вот он, скот!

— С другого острова это, княжьего сына старшо́го торговец! — кричал хрипло и зло мужик. — Видали его давеча, и другой с ним был! Тогда у Митрины и покрали вперво́й!

— Отволочь его в замок, чтобы в Красный дом отправили и научили уму-разуму! — переводил Толмач в ухо долетающую ругань. Игорь беззвучно выматерился.

А эта шайтан-машина во рту взяла и озвучила, переведя на местный «площадной», да ещё и громкости подбавила, соответственно контексту!

Три человека разом оглянулись, Игорь попятился, и вот уже какой-то верзила всадил ему в ухо пудовую кулачину до звона.

Второго агента, не успевшего юркнуть с дороги в кусты, заломали и приволокли, пиная ногами уже около хорошо обработанного Славы: у того кровоточил нос и почти не открывался уже левый глаз.

— А что князю до наших тряпок?! — горячилась какая-то бабулька. — Евоного сыночка торговцы, он их и выгородит, да ещё и послушкам скажет подлатать, а нам за рукоприкладство будет, помяни моё слово!

— И что же, ворьё отпущать?! Да они что ни день тащут, что плохо лежит! Повадились на наше лихо! И это ещё надо хорошо тайники поглядеть, как бы и гроши наши не прикарманили!

— Не к князю их надо, а сразу в небыль! — припечатал седой дед, и стало на несколько тонов тише — гомон перешёл в шушуканье, а толпа обступила агентов гуще. — Кто будет искать, решат — удрали с хозяйским добром. Ежели и станут где выглядывать их, так в Первом городе, или где на общих островах, среди надов! Тут и не подумают, а небыль всё скроет.

— Ты чё натворил? — прохрипел Игорь, вдавливая пластину Толмача в нёбо. От упражнений с языком всю харю пробило болью: не хило ему врезали.

— Шмот тяпнуть хотел, пока ты возишься. А там засада, бля, — булькнул кровавой слюной Слава.

Руки обоим скрутили каким-то тряпьём так, что и до антидота не дотянешься.

— За душегубство совет Пяти на Лобном месте с нами расправится! — возражал уже вполголоса заломавший Игоря парень.

— И давно совет Пяти простолюдинов судил? — возразил дед. — Де́ла им до нас нет, а нам — до них. Чёрта с два князь Ситано допустит, чтобы у него из низины работников повыдергали, ещё и позорили его! Да никто и не подумает, они же по нутру ворьё, они, раз тут тащут, то и у себя тащили, и так всякий про них скажет. Решат — беглые. В небыль, да и дело с концом! Слушай меня, какие твои годы! Господ надо знать!

— Дело говорит Тошка, дело! — загудел люд громче. — В небыль их! В небыль!

Тут крестьян растолкали, и Игорю на голову надели смердящий мешок. А потом закинули вместе с ним в какую-то, что ли, тачку, бортовиной вышибив дух, потому что она пришлась прямо по солнечному сплетению, а сверху ещё и Славу шваркнули, как куль с картошкой.

Игорь оклемался чутка только от удара о твёрдые и острые скалы. Мешок съехал дыркой к лицу, в прореху он различил, как двое парней схватили сунутого в такую же штуку Славу за плечи и за ноги, раскачали и закинули с размаху в охряный туман за кромкой острова.

А там и его собственный черёд пришёл.

То, что Толмач перевёл как «небыль» приняло даже мягко, сначала защекотало, словно ватой, потом, от падения вниз и вниз, сгустилось. Остро-тревожное ощущение, прокравшееся по пальцам в тот раз, когда Игорь впервые коснулся охряного тумана с берега, заполонило полностью, хлынуло сквозь ноздри, уши и рот, просочилось через поры.

Ощущение потери, катализированное туманом, начало выжигать напалмом всё внутри. Это как влететь в чёртов мир гаремника и с каждым днём осознавать, что вернуться назад, к сыну и жене, не получится. Вернуться в нормальность не получится никогда. Увидеть старушку-мать, пожать руку лучшему другу, хлебнуть пенного после тяжёлого дня, выйти под дождь, сражаясь с зонтом и поломанной спицей, завести наконец собаку… Впрочем,