продать мясо для собаки. Ему и грозили, и сулили денег, но он не запомнил заказчика. „Укутан в плащ, как прокажённый, я даже испугался сначала. И оброс седой бородой, еле глаза видны“.

Антуанетта умно заметила, что прежде два раза нападение сорвалось из-за пса, вот его и решили убрать. Теперь она кормит его сама, из рук. Или я. Я – даже чаще. Он такой умный, этот Блан, жаль, что ты его не увидишь. Он понял, кто спас ему жизнь, и теперь постоянно лежит у моих ног и смотрит на меня. Антуанетта сначала дулась, потом перестала.

Жак по-прежнему считает, что охотятся на него. Решил, что этот седой бородач – тот самый Жиль, беглый ученик, который украл териак. Мол, его нанял старейшина Во и послал по следу. Мы старались не смеяться – ведь тогда пришлось бы сказать, что на самом деле охотятся за оруженосцем.

В море нас покачало изрядно. Даже Бертран, хоть дважды переплывал Средиземное море, еле ходил. Но всё равно спускался в трюм, смотреть, как привязан его конь, чтобы не повредился. Я и Антуанетта помучились, а Жак даже написал на вощёной табличке завещание. Правда, потом стёр.

Вольный город Гамбург отличается от Парижа. Это настоящая городская республика, подчиняется только императору, но тот живёт далеко. Ни рыцарь, ни граф не проскачет по улице, а пойдёт с конём в поводу. Люди одеты просто, но оборванцев почти не встретишь.

На улицах пахнет не жареными орехами, а селёдкой. Законы здесь суровые. Например, пойманных пиратов заставляют влезть в маленькую сельдяную бочку, а всё, что остаётся выше края, рубят мечом.

Ещё я заметил, что Париж всё же был римским городом Лютецией. Об этом напоминали и формы мостов, и акведуки. А в этих краях римляне не бывали.

Остановились мы не в гостинице, а в госпитале. Оказывается, они есть почти во всех европейских городах. Это не больница, а, скорее, дом для странников, больных и усталых. Все могут здесь отдохнуть, а больные ещё и лечатся. Денег с постояльцев не берут, но от пожертвований не отказываются. Само собой, содержат госпитали монахи.

Нам достались „палаты люкс“ – специальная категория для путешествующих верхом, с обязательным пожертвованием. Есть и палаты для путешествующих монахов, и общие. Я всё осмотрел. Общая палата – огромный зал человек на тридцать и общие кровати – на трёх-четырёх человек сразу. Причём, общая палата – и для мужчин, и для женщин, только с перегородкой. Странника и кормят, и осматривают, и моют, и переодевают. Конечно, лежать в общей палате – радость небольшая. Но тот, кто долго брёл мокрый и голодный, радуется.

Завтра сухим путём отправляемся в Любек, это уже Балтийское море. Плыть мимо датских берегов было бы долго, да там и пираты пошаливают, на которых бочек не хватило.

Жак, было, примерился остаться в Гамбурге и стать аптекарем. Но выяснил – раз это имперский город, значит, без диплома, полученного в Салерно, аптекарствовать здесь нельзя. Поэтому он по-прежнему путешествует с нами.

* * *

Вика Топорова стояла на пороге и щёлкала большими ножницами.

– Виктория, это очень плохая шутка, – спокойно, точнее стараясь, чтоб вышло спокойно, сказала Дашка.

– А это не шутка, – улыбнулась Вика. – Это продолжение творческого вечера. Сейчас мы устроим небольшую творческую парикмахерскую с видеоотчётом. А ты, солнышко, будешь в главной роли.

– Может, хватит? – Даша побледнела, но всё ещё говорила спокойно.

– Что „хватит“? Ничего ещё не началось, – пощёлкала ножницами Вика. – Программа у нас такая. Сначала я уберу с твоей головы лишнее, а ты пока можешь разучить текст.

Вот он, на листочке, уже распечатан. Ты его прочтёшь, а мы запишем на камеру.

– Какой текст? – тихо спросила Даша.

– „Я – Дарья Соколова. Мне сделали авторскую причёску по моей настоятельной просьбе для спектакля „Лысая принцесса“. Я захотела проветрить голову и попросила друзей убрать с неё лишний волосяной покров. Спасибо вам, друзья, за то, что вы выполнили мою просьбу“.

Дашка в ужасе и изумлении взглянула на Вику.

* * *

„Дорогая Дарья Николаевна!

Я пишу тебе из страны, что по соседству с Россией, – из Эстонии. Или Эстляндии.

Тебе, наверное, интересно, как я плыл в Ливонию, а оказался в Эстонии. Сейчас расскажу.

Мы добрались посуху до Любека и продолжили путь по воде. Балтийское море оказалось добрее Северного, нас почти не укачало. Пираты есть и в этих морях, поэтому мы шли эскадрой из пяти кораблей. На каждом были дворяне, рыцари и простолюдины, готовые воевать с язычниками. Все они немцы; я благодаря хронокомпасу оказался переводчиком. Народ воинственный и не слишком симпатичный.

Пришли в Ригу, точнее причалили у небольшого посёлка в устье Даугавы, подле нового монастыря. Прямо у причала узнали, что большая война предстоит на северо-востоке, в Эстонии. Фогт датского короля, наместник страны, сообщил, что предстоит поход на русский город Дорпат, также называемый Юрьев[11]. Крестоносцы решили не разгружаться и дойти морем до Реваля – так тогда назывался Таллин.

Меня эта идея не обрадовала – не хотелось видеть, как Бертран будет рубить наших, а он это умеет. Но Бертран меня успокоил. Он сказал, что по опыту Святой земли войны бывают чаще, чем сражения, и когда мы приплывём, скорее всего, уже заключат мир, после чего меня отошлют к нашим.

Возразить было нечего. Убедить его, что я русский из другого столетия, мне бы не удалось.

И мы продолжили путешествие по Балтике. Попутчики-немцы веселились, радовались, что сейчас только июнь, канун Иванова дня, и можно ещё до Рождества взять Новгород и вернуться. Бертран тихо посмеивался над ними, говорил, что это в основном портовое отребье, решившее пограбить язычников. Впрочем, по отдельным речам шепотком я понял, что многие из этих парней готовы взяться за разбой прямо в порту.

Таллина, как и Риги, ещё не существует. Есть крепость на холме, из которой удобно одновременно наблюдать и за Балтикой, и за Финским заливом, а также причал у подножия и десятка три-четыре домиков. Это земли датского короля, но почти все, кто нам попадается, – немцы. Они пьют пиво в тавернах на берегу и ждут, пока их возьмут управляющими в усадьбы – надзирать над эстонцами. Идти в битву и приблизить этот час хотят не все.

В последний день плавания штормило, и Антуанетту укачало. Ей немножко нездоровится даже на берегу, поэтому Бертран оставил её в доме, снятом нами, под охраной Блана. Сам он вместе со слугами пошёл в Верхний город представляться фогту.

Жак, всё ещё в мечтах о своей аптеке, отправился бродить по берегу и уговорил меня пойти с ним. Я пожелал Антуанетте выздоровления, погладил Блана и пошёл.

Сейчас мы гуляем по