лакей, который принёс им с Джин Хо ужин. Марк уже пребывал в умиротворённом настроении, что-то изменилось в его душе, тревога растаяла, и он понял, что его терзания не имеют такого уж большого значения. Та давняя трагедия — лишь день его долгой жизни, в котором он уже не сможет ничего изменить. Он сделал всё правильно, а значит, может жить дальше, не оглядываясь назад. И он с благодарностью поднял чашу за своего мудрого друга, который, конечно, не случайно рассказал ему именно эту историю.

Они засиделись за столом допоздна. Лакей Мартин пришёл ещё раз и принёс охапку дров, чтоб подкинуть несколько полешек в печурку, оставив остальные рядом, собрал со стола посуду и, зевая, удалился.

— Не пора ли нам спать, друг мой? — с благодушной улыбкой спросил Марк, взглянув на лиса. — Завтра нас ждёт долгая дорога, и потому нужно выспаться.

— Наверно, пора, — согласился лис и сладко потянулся. — Ты возьмёшь завтра моего коня за повод, а я пробегусь по холодку. Эдам уже знает достаточно, чтоб мои шалости не смогли его шокировать.

— Как скажешь…

Марк поднялся, направился к кровати и вдруг замер, прислушиваясь к странным звукам внизу. Этажом ниже поднялась какая-то суматоха, оттуда доносилось хлопанье дверьми, крики и даже женский плач. Марк вопросительно взглянул на лиса и увидел, как его рыжие кудри зашевелились и из них показались два больших лохматых уха, а на лице Джин Хо появилось выражение крайнего любопытства.

— Там кто-то умер! — радостно сообщил он, видимо, увидев в этом трагическом происшествии повод разогнать свою скуку.

Марк укоризненно взглянул на него и вышел из комнаты. Ещё спускаясь по крутым ступенькам винтовой лестницы, он слышал испуганные рыдания какой-то женщины, а потом увидел возле открытой двери в покои, где жила баронесса, молоденькую горничную Николетту. Девушка стояла, прижимая ладошки ко рту. Она полными ужаса глазами взглянула на Марка, и у того упало сердце. Он вошёл в покои, где возле камина в кресле раскинулась в полуобмороке хозяйка замка. Над ней хлопотал лакей, а рядом растерянно топтался Симон де Фурже, явно напуганный и понятия не имевший, что делать.

Пройдя мимо, Марк направился к входу в спальню. Эта дверь тоже была распахнута, и, едва войдя, он почувствовал дуновение холодного сырого сквозняка. Управляющий замком со скорбным видом застыл возле постели, глядя на того, кто на ней лежал. Рядом с каменным выражением на лице стояла его жена. Марк подошёл ближе и вдруг замер, почувствовав ледяной озноб, пробежавший по его телу. Он был уверен, что умерла старая баронесса де Роше, но вдруг увидел её мрачный и туманный силуэт по другую сторону кровати. «Ещё один призрак…» — пронеслось в его мыслях, и он, тряхнув головой, опустил взгляд вниз.

На постели, разметав золотистые волосы, в ночной рубашке с кружевами лежала Санча де Бувилль. На её лице застыло страдальческое выражение. При свете одинокой свечи, стоявшей рядом на столике, он не мог разглядеть больше. Все фигуры вокруг казались ему мрачными и неживыми, сквозивший в комнате холод нагнетал ощущение склепа и ужаса.

Из этого состояния его вырвал грубый голос барона де Шамбле:

— Кто здесь умер? Никак преставилась эта сварливая бабка? Что удивляться, она давно была одной ногой в могиле.

— Заткнитесь, де Шамбле! — прорычал Марк, резко обернувшись. — Вон отсюда! — и подняв глаза на неподвижную баронессу, произнёс. — Я прошу всех выйти из комнаты.

— Но по какому праву… — возмущённо начала было жена управляющего, однако, встретив взгляд графа, испуганно смолкла, и муж поспешно взял её за руку и потащил к дверям.

Бонна де Роше, задумчиво взглянув на него, кивнула и тоже удалилась. Де Шамбле уже не было в спальне и лис аккуратно прикрыл за ней дверь.

— С чего бы это умирать такой здоровой девице? — спросил он озабочено. — Я тоже подумал про старушенцию. Она выглядит так, что меня удивляет, как она дотянула до своих лет.

— Она ещё довольно крепка, — заметил Марк, взяв со столика подсвечник. — Когда я увидел своего деда после долгого перерыва, мне показалось, что он очень стар, а потом выяснилось, что он до сих пор с лёгкостью носит доспехи, устраивает охоты и носится верхом по своим угодьям. Морщины не свидетельствуют о дряхлости, это просто печать прожитых лет.

— Наверно так оно и есть, — согласился Джин Хо, подходя к нему. — Что-то нашёл?

— Её отравили, — сообщил Марк, осматривавший тело при свете свечи. — Подержи!

Он передал лису подсвечник, и приоткрыл глаз девушки, потом заглянул ей в рот, после чего окинул взглядом смятую постель.

— В комнате холод, а она откинула одеяло, — заметил лис.

— Именно, — кивнул Марк. — Это с самого начала показалось мне странным. Потом я присмотрелся и заметил, что постель не просто смята. Посмотри, подушки откинуты, простыня, которая должна быть туго натянута, свернулась едва не в жгут. Она металась по постели, хватаясь руками за бельё. При столь скудном освещении не могу сказать точно, но мне кажется, её лицо приобрело красноватый оттенок. При этом совершенно точно, что её глаза покраснели, зрачки расширены. К тому же в уголках губ и возле ноздрей видно покраснение.

— Значит, её не опоили, — лис подозрительно взглянул на свечу в своей руке и понюхал её. — Она вдыхала ядовитый дым.

— Это объяснило бы то, что окно распахнуто. Кто-то открыл его, чтоб проветрить спальню.

— Не сходится, — возразил лис, окинув взглядом большую, богато отделанную комнату. Чтоб она отравилась дымом, концентрация яда в воздухе должна быть высокой, но я ничего не чувствую. Простое проветривание не могло так быстро выветрить ядовитый дым. Да и откуда бы ему взяться? Здесь нет камина, никаких курильниц…

Марк осмотрелся, подошёл к окну и прикрыл створку так, чтоб осталась небольшая щель, а потом направился к двери и слегка приоткрыл её.

— Поставь свечу на столик. Куда склоняется пламя?

— В сторону окна.

— В сторону алькова, — поправил Марк. — Наверняка полог был опущен, и дым от свечи тянуло как раз под балдахин. Это маленькое пространство быстро заполнилось им.

— Но это обычная свеча! — воскликнул Джин Хо.

— Кто-то открыл окно, поднял и привязал полог алькова, и он же мог просто заменить свечу.

— Логично… — лис склонился к подсвечнику и принялся отковыривать с его медного