Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Пока полноценно сидеть в седле Гюнтер не мог: быстро начинала ныть спина, видно, мышцы еще не до конца пришли в норму, ну и нога по-прежнему подводила — в стремя-то полноценно не упрешься. Посадка выходила ущербной: и сам наездник вымотается крайне быстро, и лошади неудобно. Потому дед и ограничил его подсобными работами.
Но время шло, здоровье приходило в норму. Гюнтер стал снова ездить в школу, в город, заодно и младших возил туда же. До Кристиансбурга от фермы было восемь миль, или двенадцать километров, то есть полтора часа на той самой повозке с двойной запряжкой. Пони несли легко, шли рысцой. Но все же, чтобы успеть в школу к началу занятий, приходилось выезжать пораньше.
Поначалу Кид с интересом разглядывал виды города, но быстро разочаровался: одно название, что город.
«Шестьсот человек или около того всего-то населения. Дярёвня, а не город. И никаких особых достопримечательностей в нем нет!».
Но местные гордились наличием железной дороги, построенной не так давно. А еще больше — новым кирпичным зданием вокзала. Здесь же была расположена и телеграфная контора. Гюнтер специально узнавал: оказывается, пользоваться телеграфом могут все, правда, частные сообщения ценой кусались.
«Твою-то мать… Если подумать, то сейчас протяженность железных дорог в Штатах кроет таковую же, но в России — как бык овцу! И телеграф… В каком-то захолустье — доступный всем телеграф! Россия, мать ее, которую мы потеряли. Чем живут и о чем думают «богопомазанники» Романовы — хрен его знает! И снова, и снова возвращаешься к мысли о том, что тем «знатокам истории», которые обожествляли жизнь в царской России, головной мозг точно не был нужен. Точнее, не было его у них никогда!».
— Гюнтер! — потеребила его за руку десятилетняя Гретта, двоюродная сестра, младшая дядьки Рудольфа, — Ну чего ты уставился? Мы домой поедем?
Про себя Гюнтер-Плехов плюнул в сердцах, и отошел от карты железных дорог Штатов, размещенной на стене вокзала.
— Разве мы едем домой? — спохватился он, — Мы же вроде бы к дядьке Фридриху на обед собирались.
Девчонка терпеливо поправила:
— Ну да, к дядьке. Но потом-то — домой!
Познакомился Гюнтер, точнее, Плехов, и с семейством дяди Фридриха. Небольшой, но добротный двухэтажный дом, на центральной улочке города, где на первом этаже была расположена бакалейная лавка. Сам Фридрих, довольно состоятельный по местным меркам лавочник, жизнерадостный толстячок. Его жена Гудрун, рыжеволосая пышка, хорошая хозяйка и отличная повариха. Хлебосольная настолько, что Плехов был удивлен: казалось бы, основной целью всей жизни этой толстушки было закормить всех гостей до смерти. А если гость по непонятной для нее причине оставался жив, обязательно сунуть тому с собой в дорогу корзинку с разной снедью. И никакие доводы о том, что через полтора часа они уже будут дома, не действовали!
Еще один Фридрих, теперь уже их сын…
«Никакого воображения и разнообразия в именах, однако!».
То есть, двоюродный брат Гюнтера, его одногодок. Более молодая копия своего фатера, в свои четырнадцать настолько рассудительный и хитроватый молодой человек, что уже сейчас можно быть уверенным, что по прошествии некоторого времени он достойно подхватит высокое звание бакалейщика, разовьет и «углубит» дело отца.
«Бакалейщик и кардинал — это сила!».
Ну и симпатичная пышечка, и хохотушка Мария, на год младше брата.
«Хорошая и кажущаяся дружной семья. Крепко живут, пройдохи! Правда, есть еще и старшая дочь Анна, которая сейчас живет на севере Вирджинии. Вышла замуж за какого-то телеграфиста и уехала. А вот парню вспоминается, что девушка была довольно вредной особой, в чем-то сродни Кейтрин!».
В школе Гюнтера встретили со сдержанной доброжелательностью. Друзей у него здесь особых и не было никогда, а однокашники были разные, то есть и интересы у них были тоже разные. Большая часть — дети горожан, у которых были свои компании; дети фермеров, приезжавшие из ближней округи, так же, как и он, разъезжались по домам сразу после занятий.
Учителя, коих в школе было четверо, тоже отнеслись к пропускам с пониманием, но все-таки ненавязчиво проверили в течение нескольких дней его знания и остались вроде бы, довольными.
«М-да… Напрягаться здесь особо не будем!».
Дома по хозяйству его привлекали не слишком, но все же обязанностей по мере выздоровления становилось все больше: уход за скотом, чистка, кормежка-поёжка. А скота было довольно много, если считать и лошадей. А уж чистка у свиней… Это же — песня! Если рассуждать о запахах, витавших в свинарнике. Но дед был неумолим, как и любой немец-педант: все должно быть предельно чисто и аккуратно!
Да и других хозяйственных хлопот хватало с избытком. По мере завершения садово-огородных работ…
«Хорошо еще, что я попал сюда после сбора урожая зерновых. В памяти парня есть эти горячие деньки, когда все семейство «пласталось» на полях с утра и до ночи!».
Начались работы, как сказал бы селянин будущего, по ремонту и консервированию за зимний период сельхозтехники. И снова Плехов плевался про себя и злился до закипания в крутой кипяток: не самая богатая фермерская семья владела настолько богатым набором сельхозинвентаря, что русскому крестьянину и в середине двадцатого века только позавидовать можно. Здесь были и плуги «дировские» с боронами, сеялки, жатки конные, и конные же косилки с граблями. Даже непонятая и показавшаяся Плехову примитивной картофелекопалка, и та была.
«Твою-то мать… А у нас в Россеюшке большинство крестьян еще досе сохой пашут!».
Увидев интерес Гюнтера, дед Карл пояснил:
— Многое менять нужно, да где же денег взять? Эти сволочи-северяне снова пошлины взвинтили. Английскую сталь сейчас не укупишь, а у янки покупать — себе дороже выйдет! Англичане везут товар, который и десять, и пятнадцать лет прослужит, при хорошем уходе. А у янки… Три года. Хорошо, если пять лет!
Кид узнал, что два года назад, когда южане смогли вытянуть в Конгрессе всего-то семнадцатипроцентные пошлины на ввоз английского товара, дед Карл занял у Киршбаума аж тысячу долларов и поменял многое из пришедшего в негодность. И сейчас предстоит Майерам несколько лет отдавать долги.
«А лафа с пошлинами — кончилась! Янкесы вновь подняли тарифы до сорока процентов!».
Политику в семье обсуждали нечасто, но янки ругали постоянно. Торгаши, воры, мошенники — самые безобидные из эпитетов. Прохиндеи и плуты, беззастенчивые хапуги и фанатики-сектанты
