— А ты точно смеяться не будешь? — нахмурился Кид, — Точно-точно?

Потом вздохнул, не доверяя до конца энергичным кивкам Рыжей, все-таки спросил:

— А вот во сколько принято жениться? Ну, в целом так… В среднем, если…

Рыжая замерла, даже остановилась. Вся поза ее выражала крайнюю степень охренения. Немного помолчав, уйдя в себя, она вдруг прыснула, согнулась в поясе, потом не удержалась и присела на колени.

— Ой, не могу… О-о-о-х-х… Ты что же… Ты… Ты что со мной делаешь? А-а-а… Ой-ой-ой…

Гюнтер кивнул сам себе: «Хоть что-то предсказуемое!», отошел с тропинки и, присев на ствол поваленного дерева, нахмурился и принялся ожидать окончания приступа веселья у этой… внучки Кухулина.

Поелозя по высохшей рыжей траве еще немного, Рыжая стала успокаиваться. Всхлипывала, утирала слезы, судорожно вздыхала. Потом проморгалась, посмотрела на Кида и снова…

— Ну, хватит! Хватит уже! Ишь… Ты не уписалась, случайно, нет? А обещала-то… Обещала ведь не смеяться! — недовольно пробурчал парень.

Наконец приятельница успокоилась, поднялась и, отряхивая юбку, пробубнила:

— А чего я обещала? Я же не знала, что ты спросишь. Я думала, что так что-то… А ты — вон чего!

— И чего тут смешного, хотел бы я знать? — Гюнтер встал, тоже отряхнул штаны от разного сора и медленно пошел по тропинке.

— Погоди, Кидди! — девчонка догнала его, взяла под руку и, заглядывая в глаза, спросила:

— Ну чего ты, а? Ну, правда же… Очень неожиданно было! Я и не удержалась, — она пожала плечами, — А ты чего, жениться надумал?

И снова прыснула в кулачок, но быстро опомнилась и, натянув участливую моську, уставилась на Гюнтера.

— Ничего не жениться. Просто думал… Да и вообще — жизнь идет, мы взрослеем, нам становятся интересными аспекты взрослой жизни. Но я здесь о другом… — забубнил он, но остановился, не зная, что говорить далее.

— Эх, Гюнтер Майер! Ну и вопросики у тебя! — выдохнула Рыжая, — Но если серьезно… То все зависит от родителей. Или от родственников. Вот взять, к примеру, нас, ирландцев… Если бы мы жили побогаче, то меня вполне могли бы уже выдать замуж. Мне скоро шестнадцать…

Девчонка прищурила один глаз, на секунду задумалась и выдала:

— Но я и сама не хочу.

— Это почему же?

— Да ну его… Работаешь с утра до ночи: в поле, на огороде, готовишь, убираешься, с детьми возишься. А вечером приходит пьяная морда и еще чего-то от тебя требует! Какой-то ласки, страсти… Это вон, у богатых только можно… Сидишь себе с утра до вечера, вышиваешь там, разговоры всякие ведешь. Или гуляешь по красивому саду. Тогда — да, силы же не тратишь. Да и скучно, наверное. Вот тогда…

— А если не пьяная морда… Ну, ласки требует. Если нормальный человек?

Рыжая покосилась, хмыкнула:

— А так разве бывает? Хотя… Все-таки бывает. Но… Это ты, что ли, нормальный человек?

И снова фыркнула, пряча улыбку.

— Вот чуть подрасту, возьму тебя в жены и буду с утра до вечера домогаться. И не откажешь же! — со злобным предвкушением протянул Кид, — А еще… Или вот так: уеду в Юму, к мормонам. У них можно несколько жен иметь. Возьму тебя, Марту, и, наверное… Кейтрин. И буду вас всех злобно растлевать!

— А Кейтрин-то зачем? — поразилась Гленна, — Она же тебя постоянно шпыняет.

— Вот я и буду ей мстить! — кивнул Кид, — За все, за все… Всяко!

Рыжая пихнула его вбок:

— Уймись, мститель! Напридумывал себе… Мормоны-то, им нескольких жен можно, если только достаток у мужчины есть, а у тебя что?

— Так я и не говорю, что это будет завтра. Ничего… Поеду в Орегон, там, говорят, золото — в каждом ручье. Вернусь миллионером, и вот тогда — держитесь у меня!

— Да уж, — задумчиво посмотрела на него девушка, — А ведь до того, как ты голову себе ни разбил, ты же был вполне обычным, спокойным мальчишкой. Как тебя угораздило-то?

«Так вот и угораздило! Угораздило мне в него попасть. И таки — да, вряд ли бы Гюнтер был таким же озабоченным!».

Небольшая долина, в которой располагалась хижина индейцев, была очень хорошо укрыта от посторонних глаз. Идешь мимо: кусты, кусты, деревья вокруг, но стоило лишь свернуть в небольшой распадок, как за ним открылась немаленькая поляна, с которой и начиналась та долина.

Да и хижиной Гюнтер обозвал жилище индейцев зря: вполне добротный бревенчатый дом, на высоком каменном подклете. Просто он был расположен так, что сразу и не увидишь. Еще больше он удивился, когда узнал, что жилье чероки этим домой не ограничивается: стена дома примыкала вплотную к склону горы, в котором был вход в немаленькую пещеру, которую жильцы использовали для хранения всякого припаса.

«Здесь вообще пещер этих — полно! Даже в памяти Гюнтера есть знания о не то пяти, не то семи подобных пещерах. Какие-то поменьше, какие-то — побольше. Есть и очень большие. А в некоторые пещеры детям и подросткам и хода нет — в память этот запрет вбивается ремнями и прутьями с самого раннего детства. Просто они, пещеры, настолько велики, что сомнительно, что кто-то может знать их достаточно хорошо. Кстати! Где-то здесь находится и самая большая пещера в мире, не то сто пятьдесят, не то сто восемьдесят километров длиной. Хотя нет… Это вроде бы где-то в Кентукки, на западных склонах Аллегейни!».

Еще на подходе к дому их встретили две собаки: невысокие, серые, они были похожи на волков, только статями не вышли, поменьше будут. Кид знал, что эту породу так и называют по-простому: индейская собака. Один пес молча сел возле тропинки справа, а второй стоял слева и внимательно следил за пришельцами. Все это молча, без лая, воя и прочего скулежа.

— Они очень умные! — шепнула, вдруг присмирев Гленна, — Вроде бы не должны укусить, я же здесь уже не раз была. Но мне почему-то боязно.

На сюсюканье, цоканье и причмокивание со стороны Кида, собаки никак не реагировали. Тогда он стал негромко посвистывать, пытаясь заручиться приязнью со стороны серых сторожей. Добился лишь того, что и вторая собака присела у тропы слева. Теперь они уже вдвоем, наклонив головы, смотрели на пришедших. С интересом смотрели, как бы вопрошая: ну, чего еще покажешь?

Благо, что послышался негромкий окрик, и из дома вышла молодая индианка, громко цокнула языком, срывая собак с места, и махнула Гленне рукой:

— Лена! Проходите, не бойтесь. Сейчас не тронут.

— Это вторая жена Йоны, ее зовут Ама, — пояснила негромко Рыжая.

— Ага… То есть и у индейцев тоже многоженство практикуется! — удовлетворенно кивнул Гюнтер.