Вера нарушила тишину:

– Удачи, Пиппа.

Я видела, как ее глаза наполнились слезами, и прикусила язык, когда к горлу поднялся ком. Вера положила руки мне на плечи и произнесла традиционное прощальное напутствие, которым она провожала всех девушек:

– Merde! («Дерьмо» по-французски.)

Мы улыбнулись, обнялись, и я повернулась к самолету. Мое время пришло.

7

Здравствуй, Франция

Когда я вошла в «Либерейтор», диспетчер показал мне, где сесть на длинную скамью, расположенную вдоль всего фюзеляжа. За занавеской можно было различить контейнеры, видимо также предназначенные для доставки во Францию.

– Да, вместе с вами мы везем двенадцать контейнеров и восемь мешков, – сказал диспетчер, заметив мой взгляд. – По пути нам также предстоит сбросить листовки.

Через несколько минут двигатели загрохотали, и я осталась наедине с мыслями, пока экипаж занимался своими делами. Когда колеса оторвались от земли, я не могла не подумать: «Ты дура, раз на это согласилась». Весь день я гнала от себя эту мысль, но теперь в моей голове звучала только она. Когда убрали шасси, ощутимый толчок напомнил мне, что я покидаю Англию без всякой уверенности в возвращении. Мне было страшно; глупо это отрицать.

Вскоре после взлета подошел диспетчер и, перекрикивая шум двигателей, сказал:

– Сейчас 23:40, мисс Лампунер. Вы вылетаете из Англии первого мая и прибываете во Францию второго. Полет не займет много времени – отсюда до зоны десантирования, наверное, часа полтора.

Я кивнула. Его дружелюбные, вежливые и дельные комментарии отвлекали от так некстати одолевших меня тревожных мыслей. Чтобы занять себя, я стала наблюдать за экипажем. Его члены явно хорошо знали друг друга и весело переговаривались, при этом не переставая слаженно делать все необходимое, чтобы наш видавший виды самолет набрал высоту. Спустя несколько минут я почувствовала себя лучше. И даже с нетерпением уже ждала высадки.

Едва мы пересекли береговую линию Франции, раздался огонь зенитной артиллерии, и самолет слегка встряхнуло. Flak[7] – так немцы называли свои орудия, нацеленные на нас с земли. Диспетчер быстро развеял мои опасения:

– О, это просто хлопушки, вам не о чем беспокоиться.

Казалось, он не переживал из-за зениток, с высоты своего опыта понимая, когда стоит беспокоиться, а когда нет, так что я последовала его совету и забыла про «хлопушки».

В отчете о полете «Либерейтора», поданном впоследствии, отмечалось: «В районе Байё в 02:04 наблюдалась работа зенитной артиллерии, но по другим целям, не по самолету». Это означало, что на обратном пути, после моей выброски, они снова попали под зенитный огонь; на этом участке французского побережья ситуация явно была непростой. И именно в этой тщательно охраняемой зоне мне предстояло работать.

Вскоре контейнеры сдвинули в сторону, чтобы сбросить над Бальруа листовки. Во время войны это было обычным делом – наблюдалась словесная баталия, буквально. Такая практика имела две основные цели: распространить пропагандистские материалы и попытаться скрыть истинную цель полета. Листовки могли объяснить присутствие самолета в этом районе, и выброска агента с парашютом, как можно было бы надеяться, прошла бы незамеченной.

Наступал решающий момент, и диспетчер указал мне на место, когда мы начали приближаться к зоне выброски в Мон-дю-Соль, недалеко от Арданжа.

– Похоже, погода на нашей стороне, – сказал он. – За последнюю неделю мы не смогли выполнить два задания: одно из-за погоды, а по другому не получили подтверждения от приемной группы на земле. Но я почти уверен, что вас будут ждать, – все-таки речь идет о Джо.

«Джо», или буква J, было обозначением персонала; впервые в инвентарной описи экипажа Крэнса присутствовала буква J – к тому же относящаяся к женщине. До этого на борту были C (контейнеры для сброса из бомбового отсека); P – посылки; N – nickels, пачки пропагандистских листовок, и Pigeon (англ. «голубь») – проволочная корзина с парашютом, вмещавшая до восьми голубей. Этой ночью на борту «Либерейтора» 077 было все, кроме голубей.

С земли поступил сигнал, что все готово: его давали при помощи факелов, так как разжигать костер было слишком опасно, – и бомбардировщик сделал первый заход на цель, сбросив контейнеры. На следующем заходе должны были сбросить посылки, но этого не произошло. Теперь мы не видели сигнала с земли – это означало, что гестапо поблизости, в ближайших деревнях. Они услышали бы бомбардировщик и приготовились бы проверять все фермы, чтобы выяснить, кого не было на месте. Военные тоже были бы настороже и начали бы искать сброшенный груз – людей или любые предметы.

Было принято решение забыть об оставшихся посылках и доставить человеческий груз до того, как людям на земле придется бежать обратно на свои фермы, чтобы отчитаться, когда к ним с проверкой придет гестапо.

Последние минуты были очень трогательными; я всегда буду их помнить. По очереди все девять членов экипажа поднялись со своих мест, подошли ко мне и поцеловали в лоб – тихо и без лишнего шума. Я действительно была для них драгоценным грузом.

* * *

Я сидела у люка самолета, готовая к выходу, все предварительные проверки были далеко позади, и в мою голову снова закрадывались назойливые вопросы. «Зачем я это делаю?» – поймала я себя на мысли. Хотя знала, что могу передумать даже перед самым прыжком, теперь было уже слишком поздно, и я напомнила себе – снова, – что меня подготовили к этой работе. Я выбросила из головы все, что знала о мужчинах, которые «больше не занимали эти должности». Мне нужно было взять под контроль ход своих мыслей, сосредоточиться на настоящем и верить в себя.

Через несколько минут я попрощаюсь со всеми как Лампунер (или мисс Лампунер для моих новых американских друзей) и приземлюсь на французской земле как Плю Фур. Смена имени предусматривалась, чтобы разоблачить потенциальных двойных агентов в Англии. Гестапо поджидало агентов УСО в зонах высадки и расстреливало агентов, пока те спускались на парашютах; очевидно, где-то на английской стороне происходила утечка информации. Теперь агенты отправлялись под одним именем и меняли его сразу по прибытии. Любой двойной агент знал только английское имя; французы знали только французское.

Кроме того, у меня было другое полевое имя, неизвестное мне самой, по которому меня идентифицировали на базе в Англии. Это имя использовали только на Бейкер-стрит; никто во Франции также его не знал. После войны я выяснила, что мое полевое имя – Женевьева. В пятом веке жила девушка по имени Женевьева, которая, по легенде, спасла Париж, отведя гуннов во главе с Аттилой от города. Позже она стала Святой Женевьевой, покровительницей Парижа. Возможно, человек, назвавший меня Женевьевой, подсознательно возлагал на меня большие надежды.