каждым услышанным им новым словом, за каждым жестом или незначительным поступком он обнаружил такую глубину пока еще не до конца понятой им сарматской души, что сам пришел в изумление от своего открытия. Кто они, эти люди, пришедшие на своих лошадях из неведомых земель и ставшие здесь хозяевами? Какие боги ведут их? И как далеко они могут зайти? Им неведомо коварство и ложь, они чтут своих предков так, как ни один другой известный ему народ. Они смелы и отважны в битве. Они хитры, как дюжина лисиц. И у них лучшая кавалерия в мире, какой нет даже у скифов или парфян.

«Если кто-то когда-то и разрушит Рим, – сказал он себе как-то после долгих раздумий, – то это будет такой народ, как аорсы».

Так минул первый месяц лета и начался второй. Как-то, приняв очередного гонца, Эвнон позвал Кезона к себе, и не успел тот переступить порог шатра, как царь огорошил его новостью:

– Котис и Аквила подошли к Успе. Думаю, они сожгут этот городишко в назидание другим. Во всяком случае, я бы поступил именно так.

– И что с того? – Кезон пока не понимал, куда клонит этот хитрый сармат. – Пусть жгут, это война. А солдатам, как волкам на охоте, нужна добыча.

– Боевые трофеи – это святое, – согласно кивнул Эвнон и, выпятив грудь, заявил: – Я выступаю навстречу своим союзникам. Ты едешь со мной.

Нельзя сказать, чтобы Кезон сильно удивился такому заявлению. Последние дни Эвнон вел себя так, как будто с нетерпением ребенка чего-то ждал – то ли знака богов, то ли важного сообщения. Появление гонца произвело эффект спущенного рычага катапульты, и снаряд в виде решения вождя сорвался с места. Впрочем, Кезон не исключал, что выступить в поход лично Эвнон задумал еще на том знаменательном пиру, когда, цокая языком, вкушал родосское вино Диомена.

– С большой радостью, мой царь! – с полной искренностью произнес он и усмехнулся: – И Диомена прихвачу. Пусть разомнется.

* * *

Клеон заметил разъезд сираков, как только над густой порослью травы, сплошь покрывавшей пологий холм, показались головы их лошадей. Он тронул пятками жеребца, и гнедой, которого он купил в Танаисе, резво рванул вперед. Заметив его, кочевники поскакали навстречу, явно заинтересовавшись такой откровенной смелостью одинокого всадника. Подъезжали они молча, без улюлюканий и воинственных выкриков, но один из их троицы на ходу выдернул из ножен меч.

Клеон заранее в приветственном жесте выбросил вверх руку. Его поняли, и бег лошадей замедлился.

– Я с посланием вашему царю Зорсину. От царицы Гипепирии, – сказал он, тщательно подбирая слова, когда они поравнялись.

Клеон так и не понял, что впечатлило варваров больше – то, что он следовал к их властителю, или произнесенное им имя царицы-матери, о которой за долгие годы правления ее мужа, а затем и старшего сына они, безусловно, слышали.

Сармат, вынувший меч и, по-видимому, главный в их группе, убрал оружие в ножны и жестом руки пригласил Клеона следовать за ними. Лошади трусили рысью, и за все время пути ни один из сираков так и не обернулся проверить, не затерялся ли посол в безбрежном океане их степи.

В становище Зорсина они прибыли уже в сумерках. У шатра царя ярко горел костер, лился свет и изнутри – стелился по земле у края полога рассеянным облачком. Из шатра, охранявшегося двумя воинами, доносился смех и грубая сарматская речь. Предводитель эскорта Клеона подошел к страже и, кивнув в его сторону, негромко что-то сказал. Один их охранников, прежде чем исчезнуть за пологом шатра, оценивающе оглядел мускулистую фигуру незнакомца, а когда появился снова, смех и голоса за его спиной уже прекратились.

– Можешь войти, – поманил он Клеона свободной рукой (вторая сжимала короткое метательное копье) и ухмыльнулся: – Тебе, боспорец, повезло. Наш царь сегодня в хорошем расположении духа.

Зорсин сидел на возвышении из ковров и шкур, уперев руки, длинные и толстые, как бревна, в колени скрещенных ног. Его большое тело уже начало заплывать жирком, но при этом под простой шерстяной рубахой угадывались сильные мышцы былой молодости. Он уже подходил к тому возрасту, когда людей начинают называть стариками, но блеск темно-серых прищуренных глаз, которые с живым любопытством изучали вошедшего, говорил о том, что дух юности еще не покинул его окончательно. Он подался вперед широкой грудью и низким, с хрипотцой, голосом повелел:

– Подойди ближе. И докажи мне, что ты тот, за кого себя выдаешь!

Клеон шагнул вперед, не проявив ни тени страха, но почтительно склонив голову. Снял с шеи шнурок, на котором вспыхнул золотым огнем небольшой круглый предмет, скрытый до того под хитоном, и протянул царю.

Стражник за спиной Клеона шевельнулся, но Зорсин остановил его, выставив ладонь, и принял шнурок с предметом из рук посла. Долго вертел в пальцах, всматриваясь в профиль Гипепирии, выбитый на наружной поверхности печатки, и наконец вперил в гостя откровенно заинтригованный взгляд.

– Меня зовут Клеон. Я служу царице Боспора и говорю от ее имени, – сказал тот, отвечая на его немой вопрос. – Прими эту печатку, царь Зорсин, как знак искренности нашей матери Гипепирии, будь так добр.

– Я буду добр. И приму этот знак. – Полные губы вождя тронула усмешка, и он тут же натянул печатку на мизинец правой руки. – Теперь говори, что хотела передать мне твоя госпожа. Или о чем хотела попросить.

– Прежде всего, она хотела предостеречь, – осторожно начал Клеон, глядя в пронзительные глаза сирака, которые не отрывались от него ни на миг. – Предостеречь от поступков, в которых не будет для тебя пользы. И предупредить о тех последствиях, какие обрушатся на твой народ по окончании войны.

– О каких последствиях она говорит? – Зорсин выпрямил спину, подчеркнуто медленно сложил на груди руки. – Или царице Гипепирии уже известно, чем закончится эта война?

Он едва не рассмеялся, однако Клеону была понятна его реакция. Другой он и не ждал. Поэтому приступил к главной интриге своего визита, заговорив медленно и вместе с тем уверенно:

– Митридат уже проиграл одну битву, проиграет и вторую. Котис победит в этой войне, вне всяких сомнений. Победит, потому что на его стороне Рим. Рим, который в случае необходимости пришлет ему столько воинов, сколько потребуется. Однако ни ты, ни Митридат не в состоянии восполнить свои потери. Война только началась, а ты, царь, уже потерял многих славных всадников, которых не смогут оплакать их близкие, потому что они остались лежать у Гипаниса на поживу стервятникам и дикому зверью…

Клеон давно не испытывал такого удовлетворения, какое испытал сейчас,