не помнит, ни как они выглядели, ни их имен, ни славных дел. Когда Ротрам свел знакомство кое с кем из писарей, в частности, с ушедшим на покой стариком Харлином, с которым, кстати, его познакомил в свое время Хейзит, он не без грусти выяснил, что в летописях их с братьями противостояние власти нашло свое отражение как незначительные бандитские выходки не желавших честно работать фолдитов-отщепенцев. И только-то! Ничего героического в их стремлении отстоять свою независимость ни современники, ни тем более потомки не найдут. Спрашивается, стоило ли оно того? Будь отец жив, он был обязательно заорал: «Стоило!», но, увы, отец уже никогда не поднимется из-за стола и не гаркнет, как бывало, на всю избу: «Ану, мухоблуды, айда на колобродов!». Откуда только он слова-то такие чудные знал? Не раз ему приходилось сыновьям на языке вабонов то одно, то другое свое высказывание растолковывать. Все, вроде, знакомо звучало, да как уразуметь, почему «мухоблудами» он в шутку называл их с братьями, и это означало «лентяи», а «колобродами», то есть, выходит, «бездельниками» – виггеров? Что бездельники, что лентяи – для юного Ротрама было одно и то же. Ну и что, что слова два? Смысл-то близкий. Иногда отец, особенно к старости, заговаривался настолько, что называл сам замок не Вайла’туном, как обычно, и даже не Меген’тором, то есть Великой Башней, а каким-то странным пчелиным именем – Живград. Причем, разумеется, ни на какие расспросы Ротрама он не реагировал, делал вид, что тот ослышался, отшучивался, короче, принимался валять дурака, хотя случалась подобная оговорка, прямо скажем, неоднократно. В детстве Ротраму представлялось, что отец с ним играет, специально заменяет одни слова другими, бормочет что-то странное и несуразное, особенно во сне, однако теперь, по прошествию стольких зим, Ротрам все чаще задумывался над истинными причинами всей этой путаницы. И не находил ответа. Особенно ему запомнился их разговор, когда речь зашла об именах. Отец тогда впервые произнес слово «вабоны» как нечто чуждое его природе.

– У вабонов, – сказал он, – имя дается одно и на все время. Это неправильно. У человека должно быть несколько имен. На разные случаи жизни.

– Почему? – спросил Ротрам, который тогда был мал и только-только привыкал к миру настоящих мужских разговоров.

– Тебя вот как величают?

– Ротрам. Мне мое имя нравится.

– А мы с матерью как тебя называем?

– Ну, – задумался он, – Роми… Мне тоже нравится.

– Вот видишь, у тебя уже два имени: для своих и для чужих.

– А твои папа и мама тебя как звали, когда ты был маленький? – осмелел Ротрам. – Иви?

Поскольку полное имя отца было Ивер.

– Нет, они называли меня Славкой.

– Как?!

– Мое настоящее имя, которое здесь никто не должен знать, Венцеслав.

– Вен… чего?

Отец ничего объяснять не стал, насупился, и больше Ротрам никогда это странное имя не произносил и не слышал.

Почему именно сейчас ему снова пришел на память тот давно забытый разговор, он не знал. Знал только, что слишком увлекся воспоминаниями, увлекся настолько, что не осознает того, о чем ему говорит Гверна:

– … есть у меня, правда, слабенькая надежда, что соседи в мое отсутствие нас не разграбят сами и другим не дадут.

– Иные соседи хуже шеважа, – пробормотал Ротрам.

– Я вот думала, ты меня на разговор вызвал, чтобы укрытие какое-нибудь надежное предложить. А ты все про то, о чем я и сама понятие имею.

– Хочешь сказать, что знала про сына Демвера?

– Да хоть бы он был сыном самого Ракли! У меня свой сын есть. Мне его спасать надо. Поможешь?

– Чем могу… Только чем? Теперь им про меня тоже все известно, так что первым делом они станут искать вас… нас, скорее всего, у меня по лавкам.

Она махнула рукой и собиралась уже покинуть озадаченного собеседника, когда в кухню вбежала заплаканная Велла.

– Мама, они хотят и Гийса в подвал затащить! Мама, давай возьмем его с собой. Он ведь на нашей стороне. Он нам поможет.

Гверна оглянулась на Ротрама. Тот утвердительно кивнул.

– Ты знаешь, за кого просишь? – прямо спросила она застывшую в ожидании Веллу.

– За Гийса. Он мой хороший друг. И Хейзиту он друг. Они на карьере вместе…

– А Гийс сказал тебе, чей он сын?

– Нет. Но, мама…

– Погоди причитать! А я вот тебе скажу, дорогая моя глупая доченька. Его родной отец – Демвер, из замка. – Поскольку упомянутое имя не подействовало, Гверна добавила: – Он ещё при Ракли был поставлен над всеми сверами. Понимаешь? Главный из сверов.

– И что?..

– А теперь он один из тех, кто свергнул Ракли и завладел властью. На нас напали его люди. Те самые, которых твой брат и тот старик сейчас стаскивают в подвал. И двоих из которых они уже убили, за что им самим теперь светит казнь. Это ты хоть понимаешь?

– Понимаю…

– И при этом, как невинное дитя, просишь за сына этого человека?

– Мама, но я люблю его! – на одном дыхании выпалила девушка, не обращая внимания на закатившего глаза Ротрама.

Наступила продолжительная пауза, во время которой Гверна пристально смотрела на дочь, словно не узнавала её. Ротрам мог лишь догадываться о том, о чем она в эти мгновения думала. У него у самого никогда не было собственных детей, однако он полагал, что понимает состояние женщины, только что узнавшей, что её единственная дочь сделала судьбоносный, причем неверный выбор. И тем не менее к последовавшему вопросу он не был готов:

– Так ты думаешь, что беременна от него?

– Мама!..

Гверна остановила вот-вот готовые политься из уст дочери словоизлияния, протестующе подняв руку.

– Если ты настолько взрослая, что сама принимаешь такие важные решения, то почему бы тебе не рассказать обо всем брату и не поискать заступничества у него? Потому что я забочусь о вас обоих, и мой тебе ответ – нет.

– Ну, мама…

– Велла, он – враг! Мне очень жаль, что мы с тобой не узнали обо всем об этом раньше, чтобы упредить неприятности. Но теперь, когда мы знаем, я говорю – нет. Как ты не поймешь, что сейчас нам нужно бежать и скрываться, а если я пойду на попятную, то потеряю и тебя, и Хейзита, и все… даже, может быть, твоего ребенка.

Гверна по обыкновению выражала мысли решительно и откровенно. Велла не разрыдалась, как вправе мог ожидать от нее на время позабытый всеми Ротрам. Она закусила верхнюю губку и прикрыла глаза, пуская по щекам медленные ручейки слез.

– Я поняла, – сказала она неожиданно спокойным голосом, повернулась и вышла.

– Час от