с которыми мы ходим на рынок. Вытряхивай из них все лишнее и собирай все необходимое. Главное – еда и теплые вещи.

– Только самое необходимое, – поправил Тангай.

– Хейзит, я помогу ей, – продолжала Гверна, – а вы с ним перетащите всех пленников в подвал. Трупы – в амбар. Чтобы духу их в доме не было! Я ещё намерена вернуться.

– Мамашка-то у тебя – огонь! – вздохнул Тангай, когда они тащили первого виггера в кладовку и там не слишком любезно сталкивали по приставной лестнице в подвал. – Когда с такими знакомишься, как-то даже жалко, что прожил столько лет не в Вайла’туне. А отец у тебя есть?

– Был. – Хейзит смахнул упавшую на лоб прядь. – Погиб.

– Понятно… Эй ты, лежи там тихо и не ори. Слушай, а давай-ка я им все-таки рты позатыкаю? Не смотри так на меня, не ножом – тряпками. Зачем нам лишний шум нужен. А они как пить дать орать начнут.

– Делай, что хочешь, – махнул рукой Хейзит и вернулся в зал.

Голоса матери и сестры раздавались с кухни. Вокруг никого постороннего не было. Только пленники корчились в проходе и тихо переругивались.

Воспользовавшись тем, что Тангай замешкался в подвале, Хейзит наклонился над лежавшим ближе всех к входной двери Гийсом. Он ожидал, что тот скажет ему что-нибудь такое, что во мгновение ока рассеет все его самые нелицеприятные подозрения. Однако Гийс упорно молчал и даже не удосужился открыть глаз, когда Хейзит тронул его за плечо.

В это самое время на пороге послышался хруст снега под чьими-то тяжелыми шагами, и дверь снова распахнулась, пропуская внутрь морозный воздух и нежданного гостя – седобородого мужчину с такой же седой копной вьющихся волос, на которых таял снег. Лицо гостя было сплошь покрыто глубокими морщинами, которые, однако, отнюдь не уродовали его, а, напротив, придавали выразительности и почтенности. Большие, слегка на выкате голубые глаза, казались насмешливыми и немного грустными. Одет он был с изрядным вкусом, то есть богато, если не сказать роскошно – в тяжелую шубу из медвежьего меха, прямо поверх которой от левого плеча к правому шла широкая золотистая перевязь. Заканчивалась она у пояса прекрасными ножнами из черной кожи, в которые был вставлен короткий, с загнутым лезвием меч, видимый только своей инкрустированной рукояткой. Ворот шубы был распахнут, и из-под него виднелся роскошный бархатный камзол густого синего цвета. По всему было видно, что зашел он сюда отнюдь не случайно, а намереваясь остаться в тепле и уюте.

Заготовленная ещё на улице улыбка как-то сама собой сошла с его мужественного лица и сменилась удивлением, так, правда, и не перешедшим в смятение. Гость громко втянул носом теплый воздух, хмыкнул и пригладил мокрую от растаявших льдинок бороду.

– Заранее извиняйте, если я не вовремя, – сказал он, явно ожидая увидеть ещё кого-то. – Хейзит! Какого тэвила ты тут творишь?

– Долго объяснять, вита Ротрам. Уж входите, раз пришли. Только сперва дверь за собой заприте, чтобы сюда больше не намело посторонних.

– Вот и я теперь у тебя в посторонние попал, – в шутку обиделся гость, но повернулся и дверь за собой исправно закрыл на щеколду. Про себя же он подумал, что лучше бы в такой переменчивый день уступил желаниям своей юной подружки и остался дома, а не бросил её одну под жарким одеялом и не поперся сюда, влекомый зовом долга.

Не от кого не было секретом, что красиво стареющий торговец оружием Ротрам ещё при жизни покойного супруга Гверны, отца Хейзита, облюбовал таверну «У Старого Замка» в силу трепетной привязанности к её бессменной хозяйке. Со временем, а тем более после трагической кончины Хокана, романтическая привязанность переросла в искреннюю дружбу с гораздо более прочными узами, нежели любовными. Гверна никогда не давала ему повода подумать, будто он когда-нибудь сможет стать ей новым мужем, и эта её честность и верность превратили любителя и ценителя женщин Ротрама в доброго друга семьи, умевшего, как выяснилось, быть в трудную минуту и мудрым советчиком и надежным защитником. Тайной мечты о Гверне он, правда, не бросал ещё довольно долго, однако обстоятельства зачастую оказываются сильнее нас. Так произошло и с Ротрамом. Незадолго до зимы он имел неосторожность промокнуть под дождем, когда самолично отправлял очередной заказ доспехов в замок, и послал, как обычно, за Закрой, которую в округе все считали сумасшедшей старухой, но которая лучше любых других врачевателей, включая, кстати, саму Гверну, умела ставить на ноги не только больных, но и раненых. Поговаривали, что иногда ей удавалось вытаскивать с того света даже тех, кого уже считали покойниками. Как бы то ни было, Ротрам неоднократно доверял ей свое драгоценное здоровье и ни разу ещё не пожалел, хотя общение со старухой, наделенной ко всему прочему, даром провидицы, всегда давалось ему нелегко и, чего греха таить, часто сбивало с панталыку. Какова же была нечаянная радость Ротрама, когда вместо маленькой, горбатой, с головы до ног обвязанной какими-то несуразными пестрыми платками, вероятно, согревавшими её костлявое тело, старушенции лечить его явилось улыбчивое миниатюрное создание, назвавшееся Кади и представившееся внучкой Закры. Ротрам недолго сопротивлялся этой подмене и позволил себя вылечить юной деве, о чем впоследствии не пожалел. Вместе с простудой Кади вылечила ему и сердце, скрасив к этому моменту не одну холостяцкую ночь. Поначалу, как водится, она посопротивлялась многообещающим предложениям не спешившего выздоравливать торговца, говорила, что её ждут дома, в Обители Матерей, где она жила с самого детства, однако настойчивость уставшего от одиночества Ротрама возымела действие, и в один прекрасный вечер девушка скромно уступила. Оказалась она, правда, не совсем девушкой, но для чуть не потерявшего голову от возбуждения торговца это обстоятельство не сыграло той роли, которую могло бы сыграть, будь он сам юн и неопытен. Ротрам увидел в Кади не жену, а дочку, точнее, если так можно выразиться, дочкину куклу, в которую ему на старости лет разрешили некоторое время поиграть, не предупредив о сроке. И вот теперь он со всей охотой своего немолодого организма наращивал упущенное, хотя, надо признать, в пылу страсти не забывал и о долге. Накануне он уже заходил в таверну, разумеется, тоже один, поскольку не был готов знакомить прежний объект поклонения с Кади, и Гверна призналась ему, что очень переживает за сына, на поиски которого вынуждена была отправить последнее, что у нее оставалось – свою дочь. Они доверительно, как водиться, поговорили, вспомнили былое, и Ротрам пообещал не на шутку встревоженной женщине, что назавтра снова явится её проведать и поддержать. И