– И чем же ты, сын мой, можешь помочь? – Он стоял на том же месте, и голос его был полон смирения. – Мы уже сотворили все нужное. Провели обряд, прочли молитвы, попросили Господа. Все в руце Его! Так положимся на волю Его с молитвою и сыновним смирением! – Он замолчал, глядя на Лавра. Тот, смутившись такой отповедью, мялся, не в силах ответить монаху и не решаясь взглянуть на воеводу. Путислав какое-то время смотрел на сомнения своего лекаря. Потом вдруг, неодобрительно хмыкнув, выпрямившись и расправив плечи, шагнул к нему.

– Говори уже, Лавруха!

Близость человека, под началом которого когда-то приходилось идти в бой, воодушевила Лавра. Лицо его приняло обычное свое выражение, и он с легким прищуром посмотрел в глаза монаха.

– Мы все во власти Его и уповаем только лишь на милость Его. Дозволь же спросить тебя, отче! Не будет ли противно Его неизреченной воли, если я всего лишь взгляну на раны страждущего?

Взгляд монаха медленно наполнялся недоверием и неприязнью. Но возражать Парамон не стал.

Подойдя к Изяславу, Лавр первым делом попросил больше света. Лютобор взял со стола блюдо с семью церковными свечами. С великим тщанием, так, чтобы не задуть ненароком ни одного огонька, он перенес эти свечи к постели раненого. Ставя блюдо на скамью у изголовья, он посмотрел на Изяслава и даже вздрогнул, удивившись тому, как сильно тот переменился. Лицо, в последние дни становившееся то багровым и горячим, то бледным и усыпанным бисеринками пота, сейчас обрело цвет старого воска, казалось высохшим и будто постаревшим. Удивившись и даже испугавшись этой мысли, Лютобор поспешно перевел взгляд на лекаря. Тот к принесенным свечам зажег от лучины еще и небольшой бронзовый светильник. Только после этого, склонившись, принялся осматривать раненого. Осматривал долго, ощупывая пальцами повязки на ранах и даже нюхая воздух над ними. Потом, разогнувшись, поднялся. Обернувшись к Путиславу, заговорил с ним вполголоса.

– Монах-то лекарь добрый. Чистые раны. – И, видя облегчение на лице боярина, торопливо и сокрушенно посетовал: – Но у него огонь в нутре. В том месте, где в бок железко ужалило. Злой то огонь. Хочет он по жилам с кровью растечься, чтоб во всем теле пожар распалить тогда… – Лавр замолчал, глядя как стремительно каменеет лицо воеводы. Вздохнув, продолжил совсем уже шепотом: – Есть у меня средство от этого! Отвар, коим я не раз уже прежде гасил тот огонь. Вот он. – Лекарь почти ласково погладил свой заветный сверток. – Нужно испить его Изяславу. Но, – лекарь кивнул на монаха, – позволит ли такое отче Парамон? – И закончил совсем тихо сбивчивой скороговоркой: – Дать страждущему зелье, после совершения над ним священного таинства.

Путислав посмотрел на священнослужителя. Тот вышел на середину шатра, в своем ярком торжественном одеянии похожий на какую-то невиданную птицу. Его сухое костистое лицо выражало неодобрение и подозрительность.

Путислав вздохнул и вдруг хмыкнул.

– Да в нашем деле, в воинском, одними-то молитвами…

Лавр, все правильно поняв, вынул из свертка глиняную баклажку, заткнутую пробкой. Сковырнув воск, саму пробку вытянул за кусочек жгута. Аккуратно наполнил глиняную чашу.

Лютобор во все глаза смотрел на действия лекаря. Увидев жидкость в чаше, он подивился ее мутному, зеленовато-бурому цвету. Про себя решил, что сам бы он никогда такое не выпил. Лекарь поднял чашу, чтобы влить ее содержимое в Изяслава, и едва не расплескал, вздрогнув от окрика.

– Грех! Страшный грех на тебе воевода! Сына своего, душу христианскую, отдаешь во власть силы нечистой! – Парамон обеими руками прижимал к груди распятие. При этом, обращаясь к Путиславу, взирал на Лавра так, словно в разгар пасхальной трапезы, прямо на столе увидел крысу. Тот в нерешительности замер, уставившись в чашу с отваром. Воевода пару мгновений смотрел на лекаря, потом резко посуровев, не оборачиваясь, ответил монаху.

– Преподобный, это лекарь. Он хвори врачует да раны исцеляет, – говорил Путислав спокойно и размеренно, лишь в самом конце голос его дрогнул от сдерживаемого гнева. – Нету нигде здесь силы нечистой!

Парамон сверкнул на него очами.

– Ты глаз или разума лишился? Колдун ворожит на твоего сына! Душу его бессмертную губит! А ты козням бесовским его потакаешь! В сговор вступаешь с силой нечистой!

От такого напора священной ярости Путислав замешкался. Парамон же, воздев над головой руки с распятием, рявкнул так, что у Лютобора заложило в ушах.

– Покайся! Покайся воевода! Очисти душу от скверны! А ведуна поганого на костер! И немедля! Слышишь? Немедля!

– Вот так! – В проеме входа, искрясь на солнце богато расшитым кожухом, стоял великий князь. Поведя взглядом и с некоторым трудом высмотрев во тьме шатра Путислава он, сдвинув брови, обратился к нему:

– Ну, здрав будь, воевода! А я вот к тебе нежданно-негаданно, – с этими словами Юрий шагнул в шатер. – Рад ли ты гостю?

Путислав, приосанившись, сделал шаг ему навстречу и степенно преклонил русую голову.

– Здрав буде, княже! Дорогой гость всегда в радость хозяину. – Обернувшись в темноту шатра, зычно позвал: – Прокл, ты спишь там? Меду неси, да кубки злащенные!

Лютобор только сейчас вспомнил про дядиного слугу. Тот все это время был здесь же, в шатре, не позванный к священному таинству, тихо сидел в своем углу. Услышав волю господина, Прокл явился перед ним, неся в руках мед и кубки. Во время недолгого ожидания Путислав, выказывая заметное нетерпение, посматривал в его сторону, при этом не сказав Юрию Всеволодовичу ни слова. Лютобор удивился такому невниманию к князю, отметив, как тот хмуро косится на воеводу и даже кубок из рук Путислава принял, чуть помедлив, будто бы раздумывая. Отхлебнув, он скупо, словами обычными для такого случая, похвалил мед и гостеприимство боярина. От предложения пройти к столу, который Прокл тем временем уставлял какими нашел яствами, князь отказался.

– Да я и к тебе-то зашел невзначай. Мимо проходил да услышал, как в шатре твоем кого-то огнем жечь собираются. – Князь снова хмуро сдвинул брови. – Над кем это ты суд вершишь, воевода?

Путислав от этих слов сначала замешкался, настороженно глядя на Юрия. Потом, вдруг просветлев лицом, принялся рассказывать великому князю и про решение соборовать раненого сына, и про сам обряд, и про то, что после священного действа он обратился за помощью к лекарю, известного своим искусством. Речь его, вначале степенная и размеренная, постепенно наполнялась жаром, слова звучали со все большей горячностью. Последние он произнес почти что с яростью, при этом рукой указывая на монаха.

– А он лечца велит жечь огнем! За то, что тот хочет помочь тяжко страждущему. Грех, говорит! Но есть ли в том грех? Разве