в крыло, которое, казалось, было вырезано из реальности и забальзамировано в янтаре.

— Вот она, Мари. Твоя комната. Мы... мы ничего не меняли. Совсем, — прошептала она, и её голос дрогнул, когда тяжелые дубовые двери разошлись в стороны.

Я шагнула внутрь и замерла, боясь вдохнуть. В нос ударил запах старой бумаги, сушеных трав и того самого густого аромата ландышей, который теперь навсегда станет для меня запахом украденного детства. Это был склеп для живого ребенка. На полках в нежно розовом помещении, рядами сидели фарфоровые куклы, их стеклянные глаза равнодушно смотрели сквозь меня. На столе лежала раскрытая раскраска, карандаши в стаканчике были подточены, а на полу застыл недостроенный замок из кубиков — одна стена была обрушена, словно девочка отвлеклась на зов няни и обещала вернуться через минуту. Эта минута растянулась на девятнадцать лет.

— Твой отец нанимал лучших ищеек, — Елена присела на край идеально застеленной кровати, лаская ладонью кружевное покрывало. — Мы обыскали полмира, Мари. Каждый раз, когда поступал звонок о найденной девочке с голубыми глазами, твой отец срывался с места, не чуя ног. А потом возвращался... постаревший на десять лет. Мы не жили всё это время, мы просто несли вахту у твоего пустого порога.

Я смотрела на маленькое платьице с вышитыми вишнями, висевшее на плечиках у шкафа, и чувствовала, как внутри закипает ледяная, черная ярость. Кто-то вырвал меня из этой нежности, превратив мою жизнь в серую череду дней у бабки в глуши.

— Идём, золото моё, — женщина мягко потянула меня за руку, уводя из этого музея скорби. — Тебе нужно согреться. Я подготовила для тебя другую комнату. Ты же теперь девушка взрослая.

Она привела меня в роскошную спальню в другом конце коридора — светлую, пахнущую свежим шелком и дорогим деревом. На огромной кровати уже лежали стопки кашемира и тончайшего белья.

— Переоденься, — Елена кивнула на мою одежду, и её взгляд стал холодным.

Елена подвела меня к огромной гардеробной, где на плечиках уже ждали костюмы, шелковые блузы и платья. Я зашла внутрь, чувствуя себя чужаком в этом изобилии. Пальцы дрожали, когда я расстегивала пуговицы пальто, в котором еще утром ехала в машине Демьяна. Я сбросила его на пол, следом полетел свитер, брюки... я сдирала с себя эту одежду, словно она была пропитана ядом.

Я надела мягкий, обволакивающий костюм цвета топленого молока. Ткань ласкала кожу, но внутри всё равно было холодно. Когда я вышла в спальню, мама стояла у окна, сцепив руки в замок. Она обернулась, и её взгляд смягчился, когда она увидела меня, но тут же стал ледяным, когда она посмотрела на кучу вещей на полу.

— Вера! — негромко, но властно позвала она.

Дверь тут же открылась, и вошла немолодая горничная с аккуратной прической. Она склонила голову, стараясь не смотреть на меня слишком открыто, хотя в её глазах читалось жгучее любопытство.

— Забери это, — мама указала на брошенную одежду. — Всё. Сожги в котельной. Прямо сейчас. Чтобы в этом доме ни единой нитки, не осталось

Вера быстро собрала вещи, подхватив моё пальто, и бесшумно исчезла.

— Я хочу побыть одна, пожалуйста... Мне нужно время.

Женщина понимающе кивнула, подошла, на мгновение прижала мою ладонь к своим губам и вышла. Я рухнула на кровать, даже не накрывшись, и провалилась в тяжелые, вязкие мысли.

Часы потянулись один за другим. Я лежала в темноте, уставившись в потолок, и пазл моей жизни начал складываться в уродливую картину. Бабка... старая, сухая женщина, которая никогда меня не обнимала. Теперь я понимала, почему у меня не было друзей. Стоило мне с кем-то сблизиться в школе, как мы тут же переезжали. Стоило кому-то проявить ко мне интерес, как бабка устраивала скандал или запирала меня дома. Это не было «строгим воспитанием». Это была зачистка. Похитители обрубали все мои связи с миром, чтобы я оставалась невидимой.

А колледж? Я ведь мечтала о дизайне, о ярких красках, о большой академии в столице. Но бабка настояла на библиотечном деле в захолустном училище. «Тихая профессия для тихой девочки», — говорила она. Теперь я знала: меня намеренно задвигали в пыльные архивы, подальше от камер, от людей, от возможности быть узнанной.

Меня не просто украли. Методично стирали, превращая в удобную, покорную тень, пока Демьян не увидел меня в том баре и не решил, что эта тень принадлежит ему.

Спустя два часа тяжелого, липкого забытья в дверь деликатно, но настойчиво постучали. Я не успела ответить, как на пороге возник Саша. Он уже сменил уличную одежду на домашний джемпер, но в его черных глазах всё еще плясали искры недавней погони.

— Эй, Мари, хорош давить подушку, — он бесцеремонно прошел в комнату и оперся плечом о косяк. — Мать там уже с ума сходит, сто раз порывалась зайти, но батя её держит. Идем поедим. Настоящий семейный обед, мелкая. Ты обязана это оценить.

Я медленно поднялась, оправляя светлый кашемир.

Слушай, — вдруг тихо произнес он, — я знаю, что тебе сейчас всё кажется декорациями к хреновому фильму. Но папа реально землю роет. Он уже поднял все архивы того района, где ты жила. Мы найдем тех, кто тебя похитил.

— Я знаю, — ответила я, глядя перед собой. — Сейчас думаю, что бабушка ведь не просто так выбрала библиотечный колледж. Она боялась, что в университете я мелькну в каких-нибудь списках или базах. А я всегда хотела учиться, поступить на дизайнера или художку. Она стирала меня девятнадцать лет.

— Сука, — коротко и емко выругался брат. — Ничего, теперь у тебя будет такой «дизайн» жизни, что закачаешься.

Малая столовая оказалась уютной, если так можно назвать зал с лепниной и видом на заснеженный сад. В центре стоял круглый стол, накрытый только на четверых. Максим Семёнович сразу поднялся, увидев нас, и его глаза на мгновение потеплели

Садись, Мари, — он указал на стул рядом с собой. В центре, между ним и мамой, лицо женщины сияло от сдержанной радости.

Как только я села, Елена принялась заботливо накладывать мне на тарелку нежное мясо и овощи, словно пыталась за один обед компенсировать девятнадцать лет голода. Отец, не сводя с меня внимательного взгляда, лично налил мне сок в тяжелый хрустальный бокал.

— Расскажи нам, — Максим Семёнович откинулся на спинку стула. — Как ты жила всё это время? Мы... мы восстановили хронологию твоих перемещений, но я хочу услышать это от тебя.

Я пригубила сок, чувствуя его терпкую сладость.

— Ты ведь и так всё знаешь, — я посмотрела отцу прямо в глаза. — Твои ищейки наверняка уже доложили, как