не нужны были их платья. Я мечтала только об одном — найти ту самую «слепую зону», тот единственный поворот или служебный вход, где эти громилы на мгновение потеряют меня из виду.

Каждый мой шаг был просчитан. Я ловила свое отражение в витринах: бледная, с лихорадочным блеском в глазах, я выглядела как птица, которая ищет щель в прутьях клетки. Я знала, что мой «час свободы» тает с каждой минутой, и эта мысль заставляла меня действовать смелее.

Проходя мимо отдела парфюмерии, я внезапно свернула в сторону дамских комнат, расположенных в дальнем конце длинного коридора. Охранники переглянулись, ускоряя шаг.

— Мы подождем здесь, — коротко бросил старший, вставая у входа в туалет.

Я зашла внутрь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В туалете было пусто и пахло хлоркой. Я подошла к зеркалу, поправила волосы, и вдруг заметила в самом углу, за кабинками, приоткрытую дверь для персонала.

«Сейчас или никогда», — пронеслось в голове.

Я метнулась к служебной двери, сердце колотилось в горле, заглушая шум торгового центра. Дрожащими руками я вытянула из рукава платок и туго повязала его на голову, пряча под воротник пальто свои золотые пряди. Рывок — и я в холодном, пахнущем сыростью и бетоном коридоре.

Я бежала, не оглядываясь, пока не вылетела через тяжелую стальную дверь на задний двор, в узкий переулок между серыми стенами складов. Воздух здесь был колючим и горьким от выхлопных газов. Я рванулась вперед, в сторону дороги, и со всего размаху врезалась в чью-то широкую грудь.

— Простите, я… — слова застряли в легких.

Мужчина, преградивший мне путь, не отступил ни на шаг. Он был высок, в черном пальто из дорогой шерсти, которое казалось слишком изысканным для этого грязного закоулка. Я подняла взгляд и замерла. На меня смотрело лицо, которое я словно видела в зеркале всю свою жизнь: та же пугающая бледность кожи, те же очертания скул. Но его волосы, такие же золотистые, как мои, контрастировали с глазами — бездонными, черными, как два провала в бездну.

Он смотрел на меня так, будто я была воскресшим покойником. Его взгляд обжег моё лицо, скользнул по фигуре и остановился на косынке. Одним резким, властным движением он сорвал её с моей головы. Волосы рассыпались по плечам, и мужчина судорожно выдохнул, его челюсти сжались.

— Мари? — голос его прозвучал как приговор, низко и хрипло. — Господи...

Я попыталась отпрянуть, инстинктивный страх перед незнакомцем пересилил любопытство.

— Пустите! Кто вы? Я не знаю вас!

Но он не собирался слушать. В его черных глазах вспыхнуло нечто такое, перед чем меркла даже ярость Демьяна — это была фанатичная, жуткая решимость. Он не произнес больше ни слова. Легко, словно я ничего не весила, он подхватил меня под талию и перебросил через плечо.

— Пусти! Помогите! — я отчаянно забарабанила кулаками по его спине, но он лишь крепче перехватил мои ноги, направляясь к припаркованному в тени белому внедорожника.

Он рывком открыл заднюю дверь, буквально забросил меня на сиденье и, не давая опомниться, заблокировал замки. Через секунду мужчина уже был за рулем. Мотор взревел, и машина сорвалась с места, вылетая из переулка как раз в тот момент, когда из служебного входа выбежали охранники Демьяна.

Я прижалась к стеклу, видя, как их фигуры стремительно уменьшаются. Я сбежала. Но вместо свободы я оказалась в машине с человеком, чей взгляд обещал мне тайны, к которым я не была готова.

— Кто ты? — выдохнула я, глядя в зеркало заднего вида на его напряженное лицо.

Мужчина лишь сильнее сжал руль, его черные глаза не отрывались от дороги.

— Твоя единственная надежда, сестренка. И единственный, кто заставит Ольшанских вспомнить, что такое кровная месть.

Машина летела по второстепенным дорогам, подпрыгивая на ухабах, а в салоне стоял густой запах дорогого табака и адреналина. Мужчина вцепился в руль так, что кожа на его перчатках жалобно заскрипела, а его черные глаза то и дело прыгали на зеркало заднего вида, сканируя дорогу.

— Что?! Какого мать его хрена?! — мой крик перекрыл рев мотора. Я вцепилась в дверную ручку, едва не выламывая её. — Почему все вдруг решили, что меня можно таскать по машинам и везти, куда им вздумается?! Один запирает, другой через плечо кидает! Ты кто, черт возьми, такой?! Какая, к черту, «сестренка»?!

Я больше не собиралась играть в «стеклянную куклу». Образ жертвы слетел с меня, как шелуха, обнажая концентрированную ярость. Я сверлила его профиль взглядом, готовая вцепиться ему в лицо, если он не затормозит.

Александр на мгновение опешил. Он мельком глянул на меня, и в его черных глазах удивление быстро сменилось диким, почти восторженным узнаванием. Его золотистые волосы растрепались, а светлая кожа казалась еще бледнее на фоне темного салона.

— Блять... — он вдруг коротко, лающе рассмеялся, ударив ладонью по рулю. — Ну точно! Ольшанская порода. Видишь, как запела? А то, «простите-извините»... Я уж грешным делом подумал, что тебе лоботомию сделали.

Он прибавил газу, уходя на объездную дорогу.

— Слушай сюда, Мари! — он орал, перекрывая шум ветра. — Я Александр. Твой родной брат, который последние девятнадцать лет только и делал, что искал твою задницу по всем притонам и элитным поселкам. И вот ты здесь. В пальто, которое стоит как почка, и с глазами, в которых ужаса больше, чем в фильмах Хичкока.

— У меня нет брата! — я сорвалась на визг. — У меня была бабка, а родители погибли в аварии! А ещё, меня зовут Лика, а не Мари. Останови машину, придурок!

— Блять , — он вдруг ударил ладонью по рулю. Звук был как выстрел. — Лика. Какая нахуй Лика? Тебя Марией назвали в честь бабки, которая полгорода в страхе держала. А «Лика» — это кличка, которую тебе эти твари придумали, чтобы след запутать. "Бабка" твоя была старой сукой на зарплате у похитителей! Твои родители — Максим и Елена Ольшанские. Тебя украли в три года прямо из песочницы, пока нянька курила за углом. Я тогда чуть не вскрылся от вины, Мари! Я должен был следить за тобой!

Он на секунду оторвал руку от руля и осторожно, почти невесомо, заправил мне прядь волос за ухо. В этом жесте было столько неуклюжей нежности, что у меня перехватило дыхание.

— Слушай меня, мелкая. Я знаю, что ты ни черта не можешь помнить. И знаю, что этот мудак Демьян тебя запер. Но теперь — баста. Ты дома. У Ольшанских длинные руки, и если этот влюбленный маньяк сунется сюда, я ему его порты в одно место засуну.