Ольшанский не просто «ушел». Он сбежал. Он увидел призрак в моем коридоре. Если Лика — его кровь, если она та самая украденная дочь, о которой в кругах Ольшанских запрещено даже упоминать, то я держу в руках не просто женщину. Я держу детонатор, способный разнести всю его империю к чертям.

Я медленно поставил стакан на стол и направился в сторону коридора, где только что исчезла Лика. Мои шаги были тяжелыми, уверенными. Я больше не был «просителем». Внутри меня проснулся охотник, который почуял след крупной дичи.

Она подслушивала. Она видела его.

Я дошел до её двери в восточном крыле и, не раздумывая, толкнул её. Охрана матери хотела преградить мне путь, но один мой взгляд заставил их отступить. Это был мой дом, и это была моя женщина.

Лика стояла у окна, обхватив себя руками. Она даже не обернулась, когда я вошел, но я видел, как вздрогнули её плечи.

Я подошел к ней вплотную, чувствуя, как от неё исходит волна почти осязаемого электричества. Я взял её за локоть и развернул к себе, заставляя смотреть прямо в глаза.

Я видел, как её зрачки расширились, а на бледных щеках проступил лихорадочный румянец. Если она — Ольшанская, то наша игра только что превратилась в войну на уничтожение, где пленных не берут.

Сжимая её локоть, чувствовал, как бешено колотится пульс под моей ладонью. Лика смотрела на меня с тем самым выражением потерянности, которое всегда выбивало у меня почву из-под ног. В её глазах — только страх и непонимание того, почему я сорвался с цепей после месяца молчания.

— Демьян, ты делаешь мне больно... — прошептала она, пытаясь отстраниться. — Я просто хотела... я услышала чужой голос и...

Я медленно разжал пальцы. В голове вихрем неслись факты: украденная в трехлетнем возрасте дочь Ольшанского, легенда об автокатастрофе, бабка, которая на самом деле была лишь надзирателем в её личной тюрьме. Лика не знала. Она искренне верила в свою «маленькую» трагедию, не подозревая, что является наследницей империи, за которую я готов был грызть глотки.

Если Максим поймет, что это его дочь, он заберет её. Вырвет из моих рук, используя все ресурсы своей семьи. А я... я не мог этого допустить. Теперь она была для меня не просто женщиной, а украденным сокровищем, которое я нашел первым.

— Это был просто деловой партнер, Лика, — мой голос стал обманчиво мягким, я притянул её к себе, накрывая ладонью розовый шрам, словно запечатывая свою собственность. — Он обознался. У него... была потеря в семье, и ты напомнила ему о ней. Больше ничего.

Я лгал ей, глядя прямо в её голубые, «ольшанские» глаза, и меня накрыла волна безумной, острой нежности вперемешку с азартом. Она не знала. Она даже не догадывалась, чье имя должна носить по праву рождения. И я не собирался ей об этом говорить. Пока что она была только моей, и это знание пьянило сильнее любого виски.

Я не мог больше сдерживаться. Весь этот месяц воздержания, всё это напряжение переговоров выплеснулось в один рывок. Я впился в её губы страстным, почти яростным поцелуем, заставляя её застонать мне в рот. Я целовал так, будто запечатлевал на ней новую печать, перекрывая любую чужую кровь своей волей.

Она уперлась ладонями в мою грудь. Это не была игривая попытка отстраниться — Лика толкала меня с неожиданной, отчаянной силой. Её губы, только что бывшие в моей власти, сжались в узкую линию, а в глазах, которые я только что считал своими, вспыхнул колючий, холодный протест.

Я отстранился на дюйм, не выпуская её плеч, тяжело дыша ей в лицо. Моя одержимость требовала подчинения, но её сопротивление ударило по мне как ледяной душ.

Она вырвалась из моих рук и отступила к окну, тяжело дыша. Её пальцы инстинктивно взлетели к ключице, прикрывая шрам, словно этот жест был её единственным щитом от моего безумия.

— Не выходи больше, когда у меня гости, — я почти приказал. — Ты слишком впечатлительна. Тебе нужно больше отдыхать.

Лика стояла у окна, и в этот момент она была до боли похожа на ту, чью кровь носила. Мой приказ не выходить прозвучал грубо, почти как рык зверя, пытающегося спрятать свою добычу в самую глубокую нору.

Она молчала несколько секунд, переводя дыхание, а затем её взгляд вдруг потух. Словно по щелчку, та дерзкая женщина, что секунду назад толкала меня в грудь, исчезла, и она снова превратилась в ту самую «стеклянную куклу», которую я так старательно лечил этот месяц.

— Демьян... — её голос был едва слышным, надтреснутым. — Я больше не могу. Я устала сидеть в четырех стенах...

Она сделала робкий шаг ко мне, не поднимая глаз, и я замер, ловя каждое её движение.

— Пожалуйста... выпусти меня в город. Всего на час. Я хочу просто пройтись, увидеть людей, вдохнуть другой воздух.

Внутри меня всё запротестовало. Выпустить её сейчас, когда Ольшанский мог что-то понять? Это было безумием. Но Лика впервые о чем-то просила, смотрела на меня с мольбой, которая била в самое слабое место. Я понял: это мой шанс. Мой шанс получить её добровольное внимание, а не вырывать его силой.

— Хорошо, — выдохнул я, чувствуя, как сдаюсь под её взглядом. — Час. С тобой поедет машина сопровождения и трое моих лучших людей. Они не отойдут от тебя ни на шаг.

Я подошел к ней вплотную, чувствуя, как в груди разгорается пожар.

— Но у этого есть цена, Лика. Заслужи одобрение. Поцелуй меня. Сейчас. И если мне понравится твоя искренность — завтра утром, отпущу тебя в город.

Я замер, наслаждаясь моментом её колебания. Лика медленно подняла голову. В её глазах промелькнула тень борьбы, но она знала правила игры. Она приподнялась на цыпочки, её ладони осторожно легли мне на плечи — без силы, без протеста. Её губы, мягкие и прохладные, коснулись моих. Это был не тот яростный захват, что минуту назад, а нежный, почти невесомый поцелуй, от которого у меня перехватило дыхание.

Она отстранилась, глядя на меня снизу вверх с той самой «покорностью», в которую я так отчаянно хотел верить.

— Хорошо — хрипло бросил я, не в силах скрыть дрожь в голосе. — Завтра в 9, машина будет тебя ждать у входа.

Я развернулся и вышел, чувствуя вкус её губ на своих. Я знал, что совершаю ошибку, выпуская её, но эта мимолетная близость стоила любого риска.

* * *

Лика

Эти две недели