с той же сияющей, почти лазернонаправленной страстью, с которой маленькие девочки мечтают о кукольном домике или живом щенке. Одержимость эта явно рифмовалась с Васиной корзиной на “Озоне”, поэтому Вася маму не осуждала, но стеснялась ее куда сильнее отца. Отец был похож на нелепую, но хотя бы настоящую, всамделишную ворону, а мама давно переехала в категорию дешевых китайских пупсов. Особенно неприятно было, когда она нарастила волосы. Васе казалось, что, если выдернуть искусственные пучки, в маминой голове останутся дырки, как в дуршлаге, и, если нажать маме на живот, из дырок этих будет свистеть холодный, пахнущий розовой резиной воздух.

Мама Васи стеснялась еще больше – ну как ты можешь так себя запускать? Надо держать вес, не кушать после шести! А брови? Что это за брови! Давай я отведу тебя к Карине, подберем тебе бьюти-рутину, губки подкачаем, вот посмотри на меня, мне сорок лет, а я в отличной форме. Вася тупила голову, кусала несуществующие ногти, чтобы не сказать: тебе сорок девять, ма, и ты похожа на гальванизированную свинку Пепу. А потом появился Матвей из фитнес-клуба – моложе мамы на двадцать лет, холеная бородка, футболки в облипку, венозные шары надутых мышц. Матвей всегда молчал, шесть раз в день неторопливо, как будто укладывал чемодан, поглощал куриные грудки и творог, а мама смотрела на него, как спаниель на мороженое. И даже думать о том, что они могут ложиться в одну постель, было так же неприятно, как вляпаться рукой в чужую рвоту.

В общем, Вася перестала ходить к маме совсем. И Вадик тоже. Только сказал: надеюсь, он ее не зарежет. Скорее уж она его, возразила Вася.

И они с Вадиком остались друг у друга одни.

Это неправильно, понимает Вася. Совершенно неправильно. Так не должно быть.

Единорожек доедает кошачий корм и несколько секунд бодает головой пустой пакет. Рог его слабо светится внутри пакетного чрева, словно маяк, маленький, далекий, предназначенный для бумажных корабликов. Эй, хомяк, хомяк сияет, как маяк. Вася тянется помочь, и единорожек снова пугается и рассыпает на дорожку новую порцию самоцветных какашек. В темноте они напоминают запутавшуюся новогоднюю гирлянду.

Елка! Ну конечно же! Елка!

Вася, хрустя коленками, в три приема поднимается, отряхивает мокрую ледяную жопу, хватает единорожка и рысит за дом – искать подходящую елку. За домом их три, одна начала сохнуть, Вася даже советовалась с жыпити-чатом, вторая слишком высокая, может, и не елка вовсе, а сосна, а вот третья точно подойдет. Надо нарядить елку и всех собрать, как при бабушке.

На бабушку, как на шпульку, намотаны все цветные радостные нити Васиного детства. Бабушка была папина мама. Она не умела пирожки, сказки, пахла не корицей, а лекарствами и больничной хлоркой, руки у нее были жесткие, красные и сухие, не руки, а клешни, но зато бабушка умела праздники. Какие елки у них были на Новый год! Под потолок, все в огнях, в сверкающей вате, в конфетах, которые можно было срывать и есть, в завернутых в фольгу грецких орехах. Бабушка собирала всех – знакомых, незнакомых, на орбите их семьи (у них была самая настоящая семья) крутились другие семейства, детные и без, одиночки, которых бабушка живо пристраивала, и к следующему Новому году одной парочкой становилось больше, а еще через Новый год парочка приносила в переноске, почти кошачьей, младенчика, и все передавали его из рук в руки, как блюдо с картошкой, и делали агушеньки и ку-ку, и кто-нибудь непременно говорил, блин, надо второго завести, в доме должен быть кто-то маленький и толстый, или рассказывал сальный анекдот, и все хохотали, и стол в ответ дрожал салатами, звенел советским хрусталем.

Даже папа на бабушкиных праздниках ходил хороводом и пел краем грустного безгубого рта. Даже мама не орала, а смеялась и поправляла бретельку от лифчика, и сиськи в вырезе бархатного платья были у нее нежные, живые, и папа то и дело вскидывал голову и косился на них, как ошалелый олень. Вася с Вадиком тоже пели и хороводили, ползали под столом среди чужих пахучих ног, и вместе с ними ползали другие дети, им совали в подскатертную полутьму куски пирога и бутерброды со шпротами, еду все приносили с собой и хвастались, чье заливное прозрачнее, а безе – белее, с бабушки был только праздник – всенепременно Новый год, но еще Первое сентября, и День медика, и международный день объятий, и все дни рождения, и все дни знакомств, и еще стол, и Алла Пугачева, сперва кассетная, потом сидишная, а потом бабушка умерла.

И все развалилось.

Вася наконец находит нужную елку. Задирает голову, прикидывает. Единорожек подсвечивает ей, как фонарик, – неожиданно ярко. Он теплый и очень смирный, только иногда тихонько вздыхает, и Вася берет его поудобнее. Нужна будет стремянка. Это раз. Бабушкины елочные игрушки – это два. Надо спросить у Вадика. Или у мамы? Не может быть, чтоб она выкинула. Или отец с собой забрал? Да нет, вряд ли. Ладно, Вадик разберется. Еще нужен стол – раскладной. Вася считает теперь людей, зажимая пальцы, делает выборку по популярности: Вадик, отец, мама, она сама. Четыре. Дальше сопутствующие товары. Вадикова супружница, мальчик и девочка. Мамин Матвей. Папина… А что – папина? Папина плюс один. Вдруг у него есть кто-то? Кто угодно. Просто товарищ. Знакомый поп. Поп – это прикольно. Вася улыбается и не замечает, что первый раз с десяти лет говорит “папа”, а не “отец”. Это девять.

Баб Соня – десятая.

На баб Соне Вася запинается, как будто в темноте спотыкается о занявший чужое место стул.

Значит, десять. Красивое число, круглое.

Тут Вася вспоминает про Ларку и ее плюс один. Вадик в апреле сказал, что она на четвертом месяце. Васе лень считать, но будем считать, что к новому году Ларка родит. И потом, это все равно одиннадцать мест. Ребенка можно в корзинку положить. У баб Сони в сенцах отличная стоит. Картошку из нее вытряхнуть и одеяло на дно выстелить.

Одиннадцать – тоже хорошее число.

В доме тесновато, конечно. Все не влезут. А если беседку? Наверняка продаются готовые, только собрать. Надо составить список. Прогуглить беседку, сколько стоит, еще, конечно, на кухне побелить. А если пристройку сделать, то летом вообще все будут помещаться.

Блин! Надо записать, собьюсь. Вася шарит в кармане флиски и понимает, что телефона нету. Забыла возле кустов, вот же овца тупорылая! Вася оборачивается – и точно, телефон лежит позади, в кружке теплого