— Значит, переправы у них сегодня не будет. Хорошо, голубчики, право слово хорошо! Однако же надобно помнить, что главные силы Бонапартия все еще в деле. А теперь, соколики, покушать с дороги и спать. Прохор!

— Туточки я, барин.

— Да брось ты этот таз! У меня, мил-человек, без твого ноги пылают от твоей горячей воды. Лучше-ка накорми наших героев.

Он отошел в сторону, Прохор стал суетиться, а между тем я поймал взгляд Давыдова. В нем было что-то вроде довольства, смешанного с нетерпением. Казак уже жаждал следующей вылазки.

Собираясь уже отправиться к палатке, я увидел, как из темноты вынырнул Голицын, приблизился, прошептал вполголоса:

— Григорий Николаевич, ты заметил, кто был возле Кутузова, пока мы отсутствовали?

— Нет, — ответил я, насторожившись.

— Двое от Аракчеева. Офицеры, вроде бы с бумажками из штаба, но взгляд у них… — он замялся, подыскивая слово, — не штабной. Скорее, как у ловца блох… — и тихо рассмеялся.

— Откуда знаешь?

— Успел поговорить с офицерами штаба.

Давыдов тихо хмыкнул:

— Эти ловцы блох всегда при деле. А Кутузов с ними общался?

— Сказал, что примет утром. Но я успел заметить, пока вы беседовали, что их присутствие ему не по душе. И еще… — Голицын бросил на меня быстрый взгляд, — один из них якобы спросил Кайсарова, правда ли, что ты работаешь над новыми чертежами артиллерии?

Я почувствовал, как внутри холодок отступает, уступая место раздражению. Значит, слухи снова начинают крутиться вокруг меня и канцелярии. И если Аракчееву понадобились мои разработки, то и Зубов где-то рядом, невидимый, но явно что-то замышляющий. А что? Ведь пропал он где-то с моего горизонта, давненько я не попадался в его силки, верно, товарищ Довлатов? Пора бы ему, этому Зубову, уже показать свои зубы — да простит меня тавтология…

— Ладно, посмотрим, что будет дальше, — ответил я, пожимая руку князю за информацию.

И разошлись по палаткам. Давыдов отправился к своим казакам.

Лежа на жесткой походной койке, я чувствовал, как мысли бурлят, словно в раскаленном котле. Москва. Как же так вышло, что она стоит целая, невредимая, да еще и с живым людом? В реальной истории уже бы пылали крыши Китай-города, и зола черным пеплом оседала бы на плечах французских гренадеров. Там, под столицей, не было времени на укрепления, не было Кутузова у стен, не было моих прожекторов, подсвечивающих вражеские колонны. Москва не поджигалась. Она не горела и не пылала. Вторая столица осталась нетронутой Наполеоном. Он не вошел в нее. Значит, что? Значит, измененный виток эволюции все-таки действовал, черт побери? Ай да Довлатов, ай да сукин сын, как сказал бы великий наш поэт Пушкин. Добился все-таки своего, товарищ адъютант…

Но была еще невидимая рука, тянущаяся из дворцовых кабинетов. Я не видел ее, но чувствовал холодное дыхание в затылок, едва уловимый намек в бумагах, задержка с приказами, странно вовремя приходящие сведения…

Зубов.

Сам он не появлялся, не маячил в обозах и не терся среди штабных, ведь если бы он приехал в войска, здесь воцарилась бы самая настоящая суматоха с длинной процессией карет и колясок. Но его тень, кажется, шла рядом с нашими шагами. А, точнее, с моими шагами. Как и Аракчеев, он, по всей вероятности, не забыл обо мне.

Как бы то ни было, Москва пока дышала. И пока я лежал в темноте, слушая, как скрипит под ветром полог палатки, я понимал, что это дыхание еще придется нам защищать.

Утром, Михаил Илларионович, выслушав донесения офицеров, долго молчал, стоя у окна и следя, как за стеклами медленно ползут тяжелые августовские облака. Я понимал, что в такие минуты он не просто думает, он взвешивает каждое слово, которое произнесет. Наконец, обернувшись, сказал негромко:

— Теперь, господа, у нас есть то, чего французы не ожидали. Помилуй бог, целая Москва за нашими плечами. Бонапартию придется кормить свою армию в стране, что не встала перед ним на колени. А если мы с божьей волей направим их туда, где хлеба им не достанется, они сами станут пленниками своего похода. Мы показали это в боях Бородина.

— Юг? — залихватски уточнил Багратион, и Кутузов едва заметно кивнул.

— Калуга, Таруса и прочее, голубчик мой, Петр Иваныч. Там, где наши люди готовят их встретить. Платов, Давыдов, вот уже ускакал, соколик. Они готовы заманить императора в ловушку. А там и мы с божьей помощью подоспеем. Николай Николаевич Раевский уже направил свои полки, а Барклай ждет у Оки. Дмитрий Сергеевич, мил-братец, — обратился он к Дохтурову, — а ты уж догоняй нашего стратега Ермолова. Он без твоего арьергарда никуда.

— Ясно, ваша светлость. Мы должны закрыть дорогу к хлебным землям.

— Вот и я так полагаю. Закроем, перекроем, отдадим француза на съедения партизанам Давыдова. А ты, Григорий Николаич, — он повернулся ко мне, — сделаешь так, чтобы враг и ночью не мог спать спокойно. Слышал я, что на твоем складе новые штуковины стоят?

Я кивнул, понимая, о чем речь. Мои тяжелые, неуклюжие детища, с линзами и отражателями, что настраивались почти как пушки, только вместо картечи били почти уже реактивными снарядами, как у «катюш». Я их пробовал с Иваном Ильичем на пустыре за казармами. Если направить залп точно по директрисе, то даже закаленный в Европе француз побежит, сломя голову.

— Поставь их так, — продолжал Кутузов, — чтобы Ней или Даву, едва высунув нос, получил бы сразу ядром прямехонько в грудь — или что там у тебя вместо ядер. Мы ударим в ту ночь, когда они решат сделать последний рывок к югу. И пусть им покажется, что сам господь Бог с нами заодно.

Беннигсен, хмурясь, добавил:

— Но учти, господин инженер, французы теперь осторожнее. После Москвы они будут ждать подвоха.

— Тем интереснее, — ответил я. — Тогда они даже и не догадаются, что мои снаряды им не милость небес, а наша заготовка.

Фельдмаршал усмехнулся, а я возликовал. Ур-ра, товарищ Довлатов, что б тебя! План принят!

Глава 11

На рассвете выехали к выбранной нами узкой излучине реки неподалеку от старого тракта, который вел на Калугу. Земля была изрезана оврагами и невысокими холмами, а по обе стороны дороги тянулся молодой дубняк. Место само просилось стать ловушкой, так как с высот можно было бить и