Вернулись в лагерь под утреннюю сырость. Над полем висел первый свет зари, и дым с Бородина еще не рассеялся. Михаил Илларионович, зная о письме Аракчеева с приказом явиться в Петербург, отпустил нас с Иваном Ильичем без доли радости.

— Поезжайте, голубчики. Не могу сказать, чтобы мне это было приятно, но, увы, батеньки мои, поделать супротив воли министров ничего не могу. Мы всего лишь тут командующие армией, а вся власть там, у государевых фаворитов.

С тем и отпустил, утерев слезу на единственном глазе. Разлука, по сути, должна быть недолгой, туда и обратно. Но вот что ожидало меня в кулуарах Министерства, я не знал. Платов, под защитой которого я мог бы укрыться, был в тылу у французов. Кутузов был окружен Барклаем, Беннигсеном и прочим льстивым сбродом, не считая, конечно, Багратиона, Дохтурова, а может, Ермолова. Раевский тоже был на редутах, и к нему мне было не успеть, ведь Аракчеев-то требовал немедленно. Потому и выехали сами втроем: я, Иван Ильич, второй адъютант Голицын. Копии чертежей шумовых петард и орудий сложили в коляску. Кайсаров проводил до рейда Давыдова, там нас немного поддержали в дороге казаки, а потом наш путь пошел по дорогам к столице. В этой части французов еще не было, их главные силы шли на Москву.

Спустя восемь дней, ночуя в постоялых дворах и почтовых перегонах, оказались вблизи града Петрова, как с добротой величал его мой хозяин.

Петербург встретил нас холодным, неприветливым ветром, хотя на дворе стояли первые числа августа. С Невы тянуло влагой, мостовые блестели от недавнего дождя. По улицам тянулись вереницы карет и экипажей с шумом, звоном, людской спешкой. В канцелярии Военного департамента пахло сургучом, чернилами и чем-то тяжёлым. Голицын сразу растворился в коридорах, принимая поздравления от тыловых офицеров, будто стал героем Бородинской победы, которой, к слову, еще и в помине не было. Во всяком случае, так было записано у меня в дневнике.

Аракчеев появился тихо, без шума. Высокий, сухой, в вычищенном до блеска мундире. Глаза, бледно-серые, почти без блика, казались бездонными колодцами, в которых нельзя было прочитать ни одобрения, ни гнева. Иван Ильич благоразумно отступил в тень портьеры, я остался один.

— Господин инженер, — произнес медленно всесильный фаворит, — я требовал вас сюда немедленно. И вот вы явились, что очень похвально.

Не спросил ни про дорогу, ни как дела в войсках, ни как одолели французов, очевидно, зная все из своих тайных источников. Кардинал Ришелье в русском обличье, мать тебя за ногу, мысленно выдал себе я ремарку. Поклонился, отвечая в меру учтиво, но без излишней покорности:

— Служба на поле брани не всегда позволяет в тот же день явиться в столицу, ваше сиятельство.

Он будто не заметил колкости.

— Мне известны сведения о применении вами… м-мм… неуставных средств. И мне нужно понять: это ваше самовольство или приказ Кутузова?

— Мое предложение, одобренное командующим, — ответил я, удерживая взгляд на его лице. — Оно спасло не одну батарею и заставило неприятеля отступить.

Он развернул папку на столе. На белой бумаге виднелись донесения, аккуратным почерком переписанные с полевых рапортов. В некоторых я узнал свои собственные слова, но с иным оттенком, как будто их вложили в уста подозрительного человека.

— Петербург, господин инженер, — сказал он тихо, — не поле Бородина. Здесь иной род сражений.

Я уловил движение в углу комнаты, противоположной той, где укрывался в тени Иван Ильич. Молодой чиновник с папкой в руках, явно прислушивающийся, только что скрыто юркнул в коридор. Тот самый «свой», о котором писала Люция? Или очередной шпион тайной канцелярии?

Мы обменялись еще парой фраз, формально вежливых, и на прощанье он сказал:

— Завтра в девять от вас письменный отчет. Без купюр.

Простившись с поклоном, я вернулся в лабиринты коридоров. Иван Ильич предусмотрительно не показывался на глаза штабным корнетам и подпоручикам, следуя за мной в нескольких метрах, не вызывая интереса, предпочитая, чтобы вся программа почестей обрушилась на меня. Так и случилось.

— О! Господин Довлатов! — потянулись рукопожатия со всех сторон.

— Поручик, вы с поля боя?

— Как там Наполеон?

— Скажите, адъютант, а правда, что Мюрат бежал от каких-то дьявольских воев и грома с небес? Не ваших ли рук это дело?

Кто-то хлопал по плечу, кто-то тряс, кто-то что-то совал в руки. Даже показалось, как чья-то рука на миг скользнула в карман. Приходилось расточать улыбки, кивать, пожимать руки в ответ, говорить какую-то чушь насчет вещих снов и прочего бреда. А потом меня вытянул оттуда Голицын.

Когда вышел на улицу, на прохладном ветру дрогнула складка мундира, и в кармане я нащупал сложенный клочок бумаги. Знакомый почерк, неровный, спешный:

«Все пошло быстрее. Вечером — у Никольской. Л.»

Сердце ударило раз, другой. Люция! Милый мой человечек…

К концу дня, обговорив с Иваном Ильичем наше положение, я уже шел по Невскому проспекту, чувствуя под ногами легкую липкость брусчатки, когда в тени колонн у дома на Никольской появилась Люция.

Взгляд, устремленный прямо на меня, был наполнен и осторожностью, и чем-то теплым, что вызывало тревогу и одновременно нежность. Она не спешила, но и не отводила глаз, будто каждая секунда нашего молчаливого разговора была весомее слов.

— Вы здесь раньше, чем я думала, — сказала она тихо, с легкой улыбкой, едва заметной в мягком свете уличного фонаря.

— После Бородина многое изменилось, — ответил я, стараясь не выдать волнения, — и нам обоим нужно быть готовыми к переменам. К большим переменам, Люция!

Мы стояли на мосту, в полумраке под тихое шелестение ветра. Между нами висела пауза, наполненная всем тем, что мы еще не осмеливались сказать. Во всяком случае, я.

— У меня есть сведения, — продолжила она, опуская взгляд на сложенный конверт в руке. — И есть то, что поможет нам сохранить контроль над ситуацией, если мы будем действовать осторожно.

— Я доверяю вам, — прошептал я, чувствуя, как напряжение немного спадает. — Вместе мы сильнее.

А сам подумал: «Черт возьми, товарищ Довлатов, да когда ж ты уже признаешься ей в любви, олух?»

Мгновение постояли, слушая плеск воды о сваи. Она, кажется, тоже заметила мою нерешительность, но лишь легонько кивнула, будто соглашаясь с тем, чего мы оба вслух