Она поджала губы.

А я почувствовал, что я перегибаю. Поэтому чуть помедлив, подошел к столу и достал свой фельетон. Тот самый, про фантастику. И протянул его матери.

— Если была бы возможность, я бы зарабатывал головой. Вот — проба пера: пытался нащупать в себе дарование литературного критика. Но, как мне кажется, получилось слабо. Надо искать что-то еще.

Мама взяла эти три листа рукописного текста и вскинула брови. Я пояснил:

— Да-да. Почерк изменился до неузнаваемости.

Она поглядела на меня с подозрением и прищурилась. Я же скривился и потянулся к листам со словами:

— Впрочем, не стоит и этим с тобой делиться.

— Ну уж нет! — резко не сказала, а скомандовала она. — Сядь! — а потом, видя, как вспыхнули мои глаза, добавила: — Прошу, сядь. Я хочу это прочесть.

Я не подчинился. Просто отошел к окну и отвернулся, уставившись на то, как суетились драгуны, обихаживая лошадей. А она читала. Внимательно-внимательно.

Раздался легкий шелест. Она перевернула первый лист.

Потом второй.

И, наконец, хмыкнула. Но в этом коротком звуке было что-то особенное. Словно… интерес, что ли.

— Ты действительно так думаешь? — тихо спросила она.

— Да. Этот упадок вгонит нас в гроб. Люди вместо мечты о чем-то великом увлечены какой-то мутью, томными страданиями и насквозь гнилой мистикой.

— Твое выздоровление само по себе мистично.

— Сказочно, — поправил ее я. — Оно скорее сказочно. Словно насмешка Вселенной. Но я тут держусь той позиции, что даже если ты нашел метлу ведьмы, первым делом нужно выяснить, какая у нее грузоподъемность и запас хода на одной заправке.

— Заправке? — хохотнула Мария Федоровна.

— Бункеровке. Правда, полагаю, летает она не на угле. На чем? Леший ее знает. Может, на сплетнях?

И тут Мария Федоровна засмеялась.

Искренне.

С каким-то явным и хорошо чувствующимся облегчением.

Я же напрягся, видя это, довольно странное, поведение. Остро не хватало знаний, так как воспоминания имели весьма фрагментированный вид. Впрочем, я не стал дергаться и равнодушно на нее отреагировал. И только позже мне удалось понять природу произошедшего.

Ее сын, сознание которого я затер своей личностью, обладал приличным чувством юмора и постоянно внутри семьи рассказывал забавные истории. Добрые и мягкие. Раньше. Я сохранил это амплуа, только стал шутить колюче и зло. Но шутить. И порой даже смешно.

Тело Георгия я застал в убогом состоянии. Чахотка была неумолима. Однако ранее он среди трех братьев считался крепче и здоровее всех. И тут я тоже сумел удержать это амплуа за счет усердных физических упражнений. И особенно турника с гирями.

Кроме того, старый владелец тела увлекался стрельбой. Что отлично ложилось на мой «револьверный квест». Также он был, что примечательно, самым авантюрным и бесстрашным из братьев. В юности даже грезил стать разведчиком. Более того — он отличался высокой самоорганизацией и дисциплиной, как и Ники, в отличие от младшего — весьма надо сказать расхлябанного.

В общем и в целом мой характер и поведение тут отлично вписывались в характер Георгия. Только не публичный, а тот, который знали лишь близкие люди. Для всех остальных он был ровным, вежливым, покладистым и деликатным.

Отличалось только одно.

Тот, старый великий князь был добродушен и добр. Я же выглядел колючим циником. Что опять же укладывалось в парадигму произошедшего.

Но это было потом.

Сейчас же я смотрел, как эта властная женщина смеется сквозь следы. Радостно. И не понимал, что происходит…

[1] Имеется в виду французский револьвер Chamelot-Delvigne Mle 1873 и австрийский револьвер Gasser M1880 (Montenegrin).

[2] Имеется в виду австрийская винтовка с пачечным заряжанием Mannlicher M1888 и карабин 1890, английская однозарядная винтовка Martini–Henry M1870 и экспортная магазинная винтовка Mauser M1890 турецкого контракта.

Часть 1

Глава 10

25 мая 1892 года, Аббас-Туман

Я отхлебнул кваса и удовлетворенно крякнул.

Белый, кислый, на муке.

Такой я только в детстве, еще в прошлой жизни, у бабушки пил. На нем, к слову, и к окрошке пристрастился. И с тех пор не переносил кефирную ее версию. А тут — вон его сколько — вдоволь.

Мама не спешила покинуть Аббас-Туман. Так прямо и заявила:

— Хочу после столицы отдохнуть. Места тут явно целебные. Быть может, даже волшебные.

— О да, — подыграл я. — Я слышал, что в отдельных высокогорных аулах случаются удивительные старожилы, которые и сто, и двести лет живут.

— Серьезно? — оживилась мама.

— Конечно, — кивнул я максимально серьезно. — Что им, жалко, что ли? Напишут, что попросят в метриках. Если бы у нас в империи платили всеобщую пенсию по старости, могу биться о заклад, количество старожилов и пенсионеров в здешних местах сильно превышало их реальное количество. А то и все население разом.

— Как хорошо, что у нас этой пенсии нет, — усмехнулась мама.

— Как знать? — пожал я плечами. — Это удивительно выгодная штука.

— Серьезно? — переспросила она, явно не поверив.

— Конечно. Вот смотри. Сейчас 1892 год. Допустим, с первого января следующего года отец вводит в России обязательную общую пенсию. Но вводить ее нужно с умом. Сколько у нас сейчас люди в среднем живут? Тридцать — тридцать пять лет?

— Не могу даже предположить, — покачала головой императрица.

— Тут перепись надо проводить и оценивать. Допустим, тридцать лет в среднем живут наши люди. Повторяю — в среднем. Крестьяне. Но аристократы и прочие подольше. Пусть будет сорок — сорок пять. Вот срок в сорок пять лет и поставить как возраст выхода на пенсию. Очень важно выдержать баланс, чтобы людей, выходящих на пенсию, можно было в относительном достатке увидеть своими глазами, но их получалось существенно меньше тех, кто не дожил.

— И в чем выгода? — с явным непониманием в глазах, спросила мама.

— Создаем пенсионный фонд, который собирает взносы. Маленькие. С них и платить. Допустим, рабочий получал десять рублей в месяц. Пять процентов он с них делал отчисления. Это пятьдесят копеек. Начал работать он в восемнадцать лет. Вышел на пенсию в сорок пять. Двадцать семь лет стажа и… — я задумался, считая в уме, — двадцать семь на двенадцать… это у нас двести семьдесят и пятьдесят четыре… то есть, триста двадцать четыре месяца по полрубля. Итого сто шестьдесят два. Вот. Все эти годы деньги, которые