своё любимое внутреннее определение Гордеева. В Нижнеярске его отдел назывался бы «системно значимый игрок регионального рынка». В Бережанске в 1881 году он назывался «хозяином», и это определение, несмотря на явный архаизм, с точки зрения механики бизнеса было точнее.

— Фёдор Игнатьич. Это не иск. Это поглощение.

— Я тоже так подумал, Павел Андреевич.

— Мы не можем использовать эту информацию в суде напрямую.

— Не можем. Источник. Если назовём — Гордеев его вычислит за два дня.

— Значит, используем косвенно. Через Белкина. Без имён и документов. Белкин умный, поймёт, куда смотреть.

— Передам при случае.

— Передайте сегодня.

Сычёв наклонил голову и ушёл.

Я остался один. За окном уже темнело — сентябрь, день короткий. На Соборной площади загорали жёлтые огни двух работающих масляных фонарей. На штабеле бумаг лежали три папки: одна по Варваре, одна по заводу Хомутова, одна по освещению. Каждую из них надо было разбирать. Каждая была важной. Ни одну нельзя было отложить.

Я открыл рабочую тетрадь. На странице с заголовком «сентябрь» я записывал задачи по неделям: что сделано, что в работе, что впереди. Я подвинул страницу и добавил новую строку:

«16 сентября. Дело Рязанцевой — это дело Гордеева. Фронт у меня теперь не два, а три. Варвара. Завод. Анна.»

Поставил точку.

Потом подумал и подписал под строкой, ещё мельче:

«Из трёх фронтов самый страшный — тот, который не фронт.»

Закрыл тетрадь.

Посмотрел в окно.

Девятнадцатого сентября, в понедельник, Анна должна была сесть на пароход и уехать в Петербург. До этого оставалось двое суток.

Я взял пальто, спустился по лестнице и сказал Добросклонову, что ухожу домой. Добросклонов тронул пуговицу.

— Всё спокойно в городе, Пётр Алексеич?

— Докладываю, Павел Андреевич: всё спокойно.

— Хорошо.

Я сошёл с крыльца. Ерофей уже ждал с дрожками. Я сел.

— Домой.

— Домой, Павел Андреич.

Дрожки тронулись.

Лёгкий сентябрьский дождь, первый за неделю, пошёл как раз, когда мы свернули с Торговой на Соборную. Я поднял воротник и подумал, что в Нижнеярске в такой дождь я включил бы дворники и поставил бы что-нибудь в автомагнитоле. Здесь я поднял воротник, и никакой музыки не было. Только лошадиные копыта по мокрому булыжнику, мерно, спокойно, без всякого плана — и без всякой тревоги, которая, кажется, полагалась мне по моему положению на этот вечер, но которую я, против собственной воли, почти не чувствовал.

Я ехал домой. Ко мне домой. К моей дочери, которую мне предстояло отпустить через сорок восемь часов.

Глава 8

Последний ужин Анны в Бережанске был не последним. Я знал это, она знала это, все за столом знали это. Но в ужинах, которые формально объявляются последними, а на деле будут повторяться много раз за жизнь, есть особая тяжесть: каждое блюдо подают медленнее, каждое слово обдумывают лишнюю секунду, и даже Глафира, подававшая в этот вечер заливную рыбу, уху из стерляди и печёных голубей (трёх: один на Анну, один на Николая, остаток на меня и Аграфену Тихоновну), держалась торжественно, как человек на проводах, который не уезжает сам, но прекрасно знает, что провожающих в его должности тоже не бывает вечно.

За столом было пятеро. Я во главе. Анна справа. Николай слева. Аграфена напротив меня, на месте, которое когда-то занимала покойная Елизавета Семёновна. Это Аграфена выбрала сама — я никогда не сажал её туда специально. Она села туда впервые летом, когда тёплым августовским вечером я пригласил её остаться. С тех пор так и сидела.

Прохор разливал чай. Дуняша стояла у дверей, не ела (горничные за господский стол не садились, это было нерушимо), и глаза у неё были красные ещё до начала ужина.

— Анна Павловна, — произнёс Прохор своим канцелярским голосом, которым обслуживал всё торжественное в этом доме уже двадцать шесть лет. — Чаю вам налить?

— Налейте, Прохор.

Аграфена Тихоновна сидела прямо, слишком прямо. В руках у неё был платок. Платок она не разворачивала. Он лежал у неё под левой ладонью, аккуратно сложенный в четверть, и Аграфена время от времени прижимала его чуть крепче, как прижимают важный документ, который нельзя потерять.

Николай ел. Ел сосредоточенно, методично, как будто на ужине его задача состояла не в разговоре, а в доедании. Он не смотрел на сестру и не смотрел на бабушку. Он смотрел в тарелку, и голова у него была чуть опущена. Я знал эту его манеру: так он выдерживал сцены, к которым был не готов. В тринадцать лет это была защита от отцовского крика (тогда ещё крикливого). В шестнадцать это была защита от собственных слёз, которых он при сестре и бабушке не собирался показывать ни при каком условии.

Я произнёс тост, когда ужин подходил к концу. Короткий.

— Анна Павловна едет учиться. Через два года она вернётся в Бережанск, или не вернётся, и мы примем то, что случится. Но сейчас я хочу сказать ей вот что. Каждый человек, когда отправляется в дорогу, несёт в себе свет. Кто-то маленький, кто-то побольше. Анна унесёт в Петербург наш — бережанский свет, а привезёт нам — петербургский. Пусть оба света не погаснут.

Я не рассчитывал на эффект. Тост получился короче, чем я планировал, потому что длинные тосты в нашем доме никогда не работали: настоящий Стрешнев их произносить не умел, и семья не была к ним приучена. Мне показалось, что трёх предложений будет достаточно.

Помолчали. Николай поднял голову от тарелки впервые за десять минут.

Аграфена Тихоновна посмотрела на меня долго. Потом развернула платок. Потом свернула обратно. Потом тихо произнесла:

— Павлуша, ты совсем не так раньше говорил.

— Постарел, Аграфена Тихоновна.

Аграфена хмыкнула. Не поверила. Поднесла платок к глазам.

В первый раз в этом доме я увидел, как Аграфена Тихоновна Хлудова плачет. Сначала она плакала в платок, как полагалось вдовой купеческой жене шестидесяти четырёх лет. Потом, минуты через две, уже открыто, не утирая, и чёрная её фигура на стуле перестала быть прямой. Она наклонилась вперёд, будто у неё свело живот, и в этой позе была не слабость, а сосредоточенность: Аграфена плакала не случайно, а специально, разрешив себе это раз в несколько лет по расписанию, и предпочитала доделать работу как следует.

Анна подошла к ней и села рядом. Не обняла — Аграфена не приняла бы объятий, — а просто накрыла её руку своей. Они так и сидели, пока Аграфена не