Линдси, была красива, умна, тёплая, с отличным чувством юмора; дети, Лора и Тэвис, — живые, но воспитанные, сообразительные, но без наглости.

Сам Уайатт ещё не был женат. Он ещё ни разу не был помолвлен. Чёрт, у него ещё не было отношений с женщиной, которые не заканчивались бы глухими подозрениями, взаимными упрёками и сожалением. Его любовная жизнь была романтична примерно как соревнование по армрестлингу. Он достаточно трезво смотрел на себя, чтобы понимать: проблема в нём — не в женщинах, — но он не знал, как себя починить.

Проходя снова через большую, тускло освещённую гостиную и допивая вторую кружку кофе, он думал уже не о том, зачем приехал в «Шелест ив», а о Сандре Чан, адвокате, которая была его последней спутницей. Он по-настоящему дорожил ею — и всё же потерял. Вернее, сам прогнал, усомнившись в ней без причины и оскорбив недоверием.

Если бы в гостиной не было стены из девятифутовых окон, мысли о Сандре Чан, возможно, настолько отвлекли бы его, что он не заметил бы жутковатого свечения на лужайке перед домом. В этой сельской безбрежности единственным заметным ночным светом обычно бывает либо рукотворный, либо лунный — но ни тот ни другой не объяснял того, что происходило за верандой. Сияние было рассеянным, мягким облаком желтоватого света, которое, казалось, и лениво клубится, и пульсирует, двигаясь туда-сюда в пяти-шести футах над газоном. Уайатт стоял и смотрел на него минуту или дольше, пытаясь понять, что это, но ему нужно было рассмотреть поближе.

Когда он вышел на веранду, августовская ночь оказалась мягкой, даже чуть тёплой для Монтаны. Как и днём, над землёй лежала неподвижность: всякий след ветра был будто заперт в своде дальних гор.

Ступив на траву, он понял, что за явление плавает перед ним, — работа природы, которая выглядела на удивление неестественно. Облако было роем из сотен светлячков — возможно, тысячи и больше; их мягкие брюшки пульсировали, светились изнутри, каждый — крошечная лампочка, но вместе они давали света столько, что при нём можно было бы читать.

Светлячков он видел и раньше — чаще всего в юности, в летние вечера в пригороде. Но тогда насекомых было куда меньше: каждый огонёк обозначал одиночный маяк, идущий по своему маршруту.

Подумай он о светлячках независимо от этого неожиданного зрелища, он, пожалуй, решил бы, что в Монтане их не бывает, и уж точно не допустил бы мысли, что они собираются в такие стаи. Лиам О’Хара, рассказывая о волшебных и пугающих событиях, из-за которых ему с семьёй пришлось прервать первый отпуск на ранчо, об этом не упоминал. Хотя и загадочное, это зрелище было скорее чарующим, чем страшным, и чем дольше Уайатт вглядывался, тем более чудесным оно становилось.

Рисунки пульсирующего света подсказывали, что эти крошечные насекомые выстроены во множество нитей, а не движутся каждый как придётся. Нити сплетали сложные, взаимосвязанные узоры с фантастической точностью, ни малейшего вмешательства одного в другой. Уайатт подумал об извилинах мозга: каждый светлячок — как нейрон, подающий импульс.

Два десятка светлячков могли бы плыть по ночи с такой лёгкой грацией, что были бы бесшумны, как само движение света. Но эти куда большие количества рождали тихое шуршание — словно в полёте они должны шептать какую-то тайну, которая, будь она понятой, отдёрнула бы завесу, скрывающую правду о мире.

Красота явления была такова, что, как зачарованный ребёнок, он протянул к рою правую руку, надеясь, что один из них сядет на палец и позволит рассмотреть себя поближе.

Вместо этого общий узор резко преобразился: стал пульсирующим потоком света, будто комета с хвостом; трижды обвился вокруг него — и засверкал прочь от дома. Как бы безумно это ни звучало, Уайатт был уверен: тройная спираль — приглашение. И он последовал за роем через лужайку к озеру, где луна любовалась своим отражением; момент вдруг обрёл лёгкий диснеевский налёт.

Рой привёл его к причалу, и там комета снова сгустилась облаком над дверью лодочного сарая — дверью высотой с человека, из выветрившегося красного дерева. Когда Уайатт подошёл, светлячки рассеялись, рассыпались в темноту, как гаснущие искры фейерверка в День независимости, — и исчезли так, словно были лишь видением.

Опустив взгляд, он увидел в лунном свете: дверь лодочного сарая приоткрыта. Он был уверен, что, когда подошёл, она была плотно закрыта.

От Лиама О’Хара Уайатт знал историю владения. Двадцать три года ранчо принадлежало Рою и Айви Корнблут — у них Лиам и купил его. Корнблуты держали успешное коневодческое хозяйство. За время их жизни в «Шелесте ив», судя по всему, не произошло ничего из ряда вон выходящего и даже ничего особенно драматичного. До Роя и Айви владельцами были Эмелия и Сэмюэл Чейз. Эмелия утонула в озере Сапфир. Всего через две недели Сэмюэла растерзал и убил медведь.

Хотя те смерти были давно в прошлом, у некоторых покупателей мог бы возникнуть суеверный страх покупать место, где случились две такие трагедии, одна — особенно ужасная. Лиам и Линдси в проклятия не верили. Для них эта история была колоритной, а не проблемной.

Долгая неподвижность дня вдруг уступила ветерку, налетевшему с лесистых гор на севере: он вздрогнул на тёмной воде, исказил отражение луны и взъерошил Уайатту волосы. Под мягкой ладонью ветра дверь лодочного сарая поползла внутрь на скрипучих петлях, открывая не что иное, как тьму, ещё более густую, чем сама ночь.

Эмелия Чейз пришла сюда в последний день своей молодой жизни, спустила на воду ялик — и не вернулась. Тело выбросило на берег. Её дух не обитал здесь двадцать четыре года спустя.

И всё же, пока вода тихо плескалась о сваи под досками причала, Уайатт испытывал странное чувство: дверь открывает не ветер, а кто-то изнутри тянет её на себя, безмолвно приглашая… к чему?

Внутри лодочного сарая что-то тихо стукнуло — и через несколько секунд стукнуло снова. Может, там был пришвартован ялик или небольшая моторная лодка, оставленная на воде; она задевала резиновые отбойники, которые её защищали, пока озеро ритмично поднималось и отступало под корпусом.

Фонарика он не взял. Но внутри, справа от двери, должен быть выключатель. Можно нащупать его и щёлкнуть, не переступая порог.

На долгую секунду собственная нерешительность удивила и встревожила его: у этого страха не было разумной причины. Но интуиция — первичное знание, которое рождается в уме раньше всякого обучения и всякого рассуждения, — уже не раз служила ему верой и правдой; и если прежде она была