сколько из-за земли вокруг. При всей зелёной, сочной роскоши этих тысяч акров он вряд ли чувствовал бы себя более оторванным от мира, окажись он вдруг перенесённым в бесплодный кратер на Луне.

Уайатт Райдер, тридцати девяти лет, восемнадцать из которых он был частным детективом, родился и вырос в городе. Мошенники — вроде его вороватых родителей — предпочитали жить в мегаполисах не только потому, что там больше рыбы, которую можно подсечь на крючок, но и потому, что миллионы образованных горожан заглатывали наживку быстрее, чем провинциальные жертвы. Расхожее представление о том, будто жители больших городов поголовно искушённые и битые, опровергалось бесчисленными исследованиями: в городах более высокий процент людей, чем в сельской местности, страдает не только депрессией и психозами, но и живёт с подспудной, тлеющей паранойей, из-за которой легче верит в теории заговора. В выражении «обезумевшая толпа» была доля правды. Умелые аферисты быстро научались пользоваться этой паранойей «мы против них»: они выставляли себя врагами того заговора или той части общества, которую их несчастные жертвы в данный момент больше всего боялись и ненавидели, и ловко завоёвывали доверие тех, кого собирались обчистить.

Поэтому частному детективу, которому нужно зарабатывать на жизнь, но который при этом хочет валить мошенников и прохиндеев, куда труднее оплачивать счета и получать удовлетворение от работы, если он откроет контору в Мейберри, а не в Манхэттене. В случае Уайатта его Манхэттеном был Сиэтл, хотя дела нередко уводили его далеко от «Изумрудного города».

Ему хотелось никогда не забираться дальше от стеклянно-стальных башен и шумных бетонных проспектов, кишащих людьми, чем ранчо «Шелест ив». Раньше, после того как Вэнс Поттер уехал и звук его пикапа окончательно растаял, тишина этой кажущейся бесконечной земли — по опыту Уайатта — была настолько неестественной, что к нему подкралось ощущение чего-то странного, сродни тому, которое Поттер описывал как свою порой возникающую реакцию на это место. Уайатт был наименее суеверным из людей — не настолько впечатлительным, чтобы слова Поттера могли его расшатать. И всё же, стоя в красном закате, на исходе света, он почувствовал, что за ним наблюдают. Более того, это ощущение было таким сильным, что, оглядывая двор и ближайшие к нему ивы, он вдруг подпал под нелепую уверенность: тот, кто смотрит на него, не прячется вдалеке с биноклем, а находится совсем рядом — в нескольких ярдах, а может, и на расстоянии вытянутой руки, реальный, но каким-то образом невидимый.

Тревожило его скорее то, что воображение разгулялось, чем то, что могло таиться там, в гаснущих сумерках, — и он вернулся в дом. В знак презрения к беспочвенным страхам он не запер парадную дверь. Позже, уже после наступления ночи, когда он ел, обходя жилище, он, проходя мимо, задвинул засов — без всяких демонстраций, почти не отдавая себе в этом отчёта.

Он всё ещё бродил по комнатам, разглядывал их, согретый второй кружкой кофе, когда присутствие, которое он ощущал раньше, обнаружило себя — правда, в форме, совершенно для него непостижимой.

19

Как сказано в историческом манифесте Эшера Оптайма, заброшенная Зиппора служит свидетельством преходящей природы человечества, подтверждением истины о том, что гибель вида прописана в его генах. Это не город-призрак, как хотелось бы романтикам. Это руины — всё, что осталось от надежд самовлюблённых мужчин и женщин, которые умерли и исчезли так, словно их никогда не было. Разваливающийся городок не может быть обиталищем призраков, потому что здесь нет ни привидений, ни духов, которые пережили бы тех, кто жил и умер здесь.

Каждый вечер, прежде чем лечь спать в полночь, Эшер проходит по улице, где — когда есть луна, как сейчас, — тончайшая пыль под ногами серебрится в лунном сиянии, и это вполне подходит дороге, ведущей его к великой судьбе. В этом тусклом отражении солнца — звезды-покровительницы Земли, что пылает по другую сторону планеты, — обветшалые здания кажутся единственными призрачными присутствиями: бледными силуэтами, которые художник процарапал в чёрной туши, покрывающей белую глину на листе скрэтчборда.

Эшер останавливается перед церковью, ждёт крика, но не получает награды — крика нет. Он терпелив. Офелию не так-то легко сломать, но в конце концов она сломается.

Хотя ему больше по душе небесная панорама без луны, он откидывает голову и смотрит в бесконечность — и она его завораживает. Вселенная — кладбище. Её суровая истина — в совершенной черноте между мерцающими миллиардами далёких солнц, в темноте пустоты. На фоне моря черноты свет звёзд ничтожен и холоден; он был излучён так давно, что к тому времени, когда его видят на Земле, многие из тех солнц уже сотни тысяч лет как мертвы. Эшер может представить, как это будет прекрасно, когда, спустя бесчисленные тысячелетия после того, как погибнут последний мужчина и последняя женщина, погаснет и последняя звезда. Тогда вселенная станет холодной, без единой искры света, и всё, что останется от творений человечества, будет лежать неподвижно и мёрзло под большим тёмным небом.

Большое тёмное небо.

Иногда, когда он стоит здесь, на единственной улице Зиппоры, подняв взгляд к ночному своду, его охватывает восторг от неизбежного пришествия небытия. Звёзды вдохновляют нигилистов на более высокую цель, чем влюблённых.

20

Ковры навахо, керамика пуэбло, коллекция медных пепельниц в виде ковбойской шляпы, затейливо расписные мексиканские стулья, спальня, целиком обставленная антикварной мебелью из веточного плетения, диваны, укрытые яркими пледами Pendleton: всё это оставалось здесь при двух предыдущих владельцах, а Лиам О’Хара хотел жить среди этих вещей и прибавлять к ним новые. Для городского парня вроде Уайатта Райдера этот декор был несомненно тёплым и красивым — и всё же казался чуждым, почти потусторонним и навязчивым. Хватит, значит хватит.

Лиам О’Хара собирался удвоить площадь дома — с семи тысяч до четырнадцати тысяч квадратных футов — не потому, что нынешних комнат не хватало, чтобы развернуть весь спектр такого декора, а, возможно, потому, что у мультимиллиардеров всё обязательно должно становиться больше. Его увлечённость тем, что он называл стилем «Санта-Фе и настоящий Запад», была такова, что ему требовалась не дополнительная жилая площадь для отдыха в подобном месте, а пространство, чтобы разместить то, что он хотел собирать.

Ну да, человек пахал, построил процветающую компанию, дал работу тысячам, создал для других больше богатства, чем для себя, — значит, заслужил право распоряжаться своими деньгами как хочет. Уайатт завидовал ему не из-за состояния, а из-за семьи, с которой тот всем этим делился. Жена Лиама,