а где нет. И еще мы не знаем, что было на тех схемах, которые он уже передал фашистам. Вдруг они самые важные в этих материалах. Тогда дела плохи, и об этих делах лучше знать заранее, чтобы подготовиться к плохому. Как-то так, Витя.

— Давай сейчас! — предложил Буторин и взялся пальцами за рукоятку финки, торчавшей из-за голенища сапога.

— Похоже, с ним в комнате на всю ночь оставили двух вооруженных солдат. Тихо не получится, а шуметь почти в центре села глупо. Сгорим и дело не сделаем.

— Ладно, уходим, — кивнул Буторин. — Я думаю, что геолога абверовцы отсюда вывезут куда-то. Например, в Миллерово, где у них может базироваться их подразделение. Остается вариант перехвата по дороге.

Выходя из села, оперативники подумали и о варианте тихого завладения немецким мотоциклом и формой. Но без шума этого не сделать, а с самого раннего утра нападение вскроется, и тогда немцы будут настороже, а то и возьмутся прочесывать местность. Лучше их сейчас не нервировать и обходиться пока советским мотоциклом, который оперативникам отдали пограничники. Остаток ночи прошел спокойно в селе. Но на востоке грохот боев не прекращался всю ночь. Где-то полыхал на полнеба пожар. Там на берегу Волги стоял город, к которому рвались фашисты. Оперативники по очереди дежурили, не прекращая наблюдения за селом. Мотоцикл был надежно спрятан в кустарнике метрах в двухстах от западной части села. Оперативники были уверены, что абверовцы повезут геолога именно в западном направлении.

Буторин дежурил в последнюю смену на рассвете. И когда за горизонтом показались первые лучи солнца, он, как они и договаривались, толкнул Сосновского. Перекусив сухим пайком, оперативники ждали, наблюдая за селом. Но только в девять часов вышел немецкий шофер и принялся заглядывать под капот черного «хорьха», потом завел его. Еще минут через десять к клубу подъехал бронетранспортер с пулеметом, установленным на турели над кузовом. Наконец вышли два абверовских офицера и с ними Витольд. Четверо автоматчиков забрались в кузов бронетранспортера, ефрейтор уселся на переднее сиденье рядом с водителем, и маленькая колонна тронулась. Первым шел бронетранспортер, а за ним, немного отстав, легковушка.

— Странно. — Буторин указал рукой на колонну. — Они что, собираются всю дорогу пыль глотать за этой железякой?

— Боятся они, Витя, боятся, — рассмеялся Сосновский. — Лучше глотать пыль, чем нарваться первыми на пули советских солдат, которые могут тут выходить из окружения.

Добежав до мотоцикла, оперативники завели его и тронулись в погоню за колонной. Нагнали они абверовцев минут через пятнадцать и, убедившись, что это именно те, кто им нужен, свернули в лесок, чтобы обогнать машины и устроить засаду в удобном месте.

Коган остановил своего рыжего коня и, приложив руку козырьком к глазам, посмотрел на село. Он не спал всю ночь. Дважды по двадцать минут приходилось давать отдых коню, но самому засыпать было опасно. Спрыгнув на землю, Борис потрепал коня по гриве, прижался щекой к его морде.

— Ну спасибо тебе, рыжий друг! Ты мне очень помог, и я тебя отпускаю. Если помнишь дорогу, то возвращайся к своей хозяйке. Ее кто-нибудь похоронит, и тебя возьмут в свое хозяйство. Жаль, если попадешь к фашистам. А нет, так пасись на свободе, но лучше уходи подальше от войны к людям. Один ты не перезимуешь.

Немцев в селе было мало. Основная часть, какая-то рота ушла пешком на восток. Несколько танков и бронетранспортеров последовали за ними, подняв огромное облако пыли. На краю деревни дымила немецкая походная кухня, да возле нее остались несколько грузовиков, крытых брезентом, и два вездехода какой-то ремонтной роты или саперного подразделения. Коган наблюдал за селом на рассвете, когда последние звезды таяли в бледнеющей вышине, а восток разгорался багровым шрамом. Воздух, еще прохладный, пах пылью, полынью и сладковатым, непривычным дымом — горело не сено, а что-то иное, химическое и чужое. Степь, начинавшаяся сразу за глинобитными хатами, была безмолвна и пугающе пуста. Вчера здесь гремели моторы и лязгали гусеницы, а сегодня осталась лишь придавленная тишина, в которой слышалось каждое движение. Ну вот и пора! Борис поднялся, отряхнул брюки и двинулся к зарослям рогоза и осоки, чтобы выйти к окраине села со стороны низинки.

Он был одет, как и многие местные мужики, в выцветшую, пропотевшую косоворотку, штаны и мятый пропыленный пиджак. Его лицо, небритое и покрытое дорожной пылью, было таким же, как и лица беженцев или тружеников, которые возвращаются с поля. Из вещей — лишь холщовая сумка через плечо, где под полотенцем лежала краюха хлеба и несколько вареных картофелин. Его главный инструмент — тяжелый ТТ — торчал сзади за брючным ремнем. В боковых карманах пиджака две полные обоймы.

Если бы не немцы на противоположной окраине села, то оно бы казалось мертвым. Кое-где были раскрыты настежь двери, на пыльной улице валялась разорванная и распотрошенная пуховая подушка. Тут и там пустые консервные банки с чужими шрифтами и обрывки советской газеты, растоптанные сапогом. Изредка из-за ставней на Когана смотрели чьи-то глаза — испуганные, затравленные. Он прошел дальше, к колодцу-«журавлю», где надеялся узнать что-то, но возле него никого не было. Коган остановился. Тогда выходить на открытое пространство не стоит.

И тут Борис заметил старика. Тот сидел на завалинке покосившейся хаты и не двигался, словно изваяние. В его неподвижности была такая горечь, что Коган почувствовал ее физически, как холодный камень под сердцем. Подойдя ближе, он увидел, что старик смотрит не перед собой, а в сторону, где у плетня лежала мертвая собака. Это был здоровенный лохматый кобель. Подсохшая кровь говорила сама за себя. Наверняка собаку вчера пристрелили гитлеровцы, когда шли грабить по дворам.

— Доброго здоровья, дед, — позвал Коган, останавливаясь на почтительном отдалении. — Нельзя ли воды испить?

Старик медленно перевел взгляд на незнакомца. Глаза мутные, слезные, но в них тлела незатухающая боль и гнев. Он молча смотрел на Когана, потом поднялся, опираясь рукой о завалинку, и вошел в дом. Вернулся сразу, неся мятую алюминиевую кружку с водой.

— Пей. Вода чистая. А здоровья нетути, — глухо ответил старик. — Никакого.

Коган сдвинул на затылок пропыленную кепку, взял двумя руками холодную кружку и неторопливо сделал несколько глотков. Вода была ледяная, живительная.

— Твои ушли? — спросил старик, вглядываясь в него.

— Мои далеко, — уклончиво сказал Коган. — А здесь что случилось?

Старик кивнул в сторону собаки и сказал с болью в голосе:

— Трезора пристрелили. Сволочь германская. Трезора моего.

Голос старика дрогнул, и он замолчал, сжав корявые, трясущиеся руки. А потом, ухватившись за плетень, наверное, чтобы руки не дрожали, стал рассказывать. Как в