заговорил, и на этот раз Сосновский услышал и разобрал его слова, переведенные крикливым переводчиком. Они долетели до деревьев обрывками: «…профессор геологии… скрываете… дети… расстрел… село… сожжем…»

Тишина на площади стала абсолютной, гнетущей, звенящей. Мать одного из мальчишек рванулась вперед, но ее отбросили прикладом. Офицер вынул пистолет и не спеша подошел к плачущему ребенку. Черный круглый ствол уперся в висок. Солнце злобно сверкнуло на стекле наручных часов гитлеровца. И в этой тишине, в этой предсмертной паузе скрипнула калитка на краю площади. Из-за плетня вышел высокий сутулый мужчина в белой нелепой панаме и льняной рубахе навыпуск. Он шел медленно, опираясь на палку, но голова его была высоко поднята. Седая борода клинышком дрожала. Он не смотрел ни на немцев, ни на пистолет. Его взгляд был прикован к детям.

— Я профессор Витольд, — сказал он громко и четко. — Оставьте их. Дети ни при чем.

Офицер медленно опустил пистолет, и на его лице появилась холодная, торжествующая улыбка. Он что-то сказал солдатам. Старика грубо схватили под руки и поволокли к «хорьху». Он не сопротивлялся. Перед тем как его втолкнули в машину, он обернулся и посмотрел на село, на этих испуганных, спасенных им людей. В его взгляде не было ни страха, ни отчаяния — лишь бесконечная горькая усталость.

Двигатель автомобиля заурчал, и машина тронулась с места. Отъехала она недалеко. На противоположной стороне села машина остановилась возле большого деревянного здания клуба. Офицеры и геолог вышли из машины и вошли внутрь. Буторин повернулся и лег на спину, глядя в небо.

— Черт побери! — проворчал он. — Сволочи, умеют работать. Знали, что русский не выдержит. Продержись он до ночи, и ночью мы бы его вывезли… Ночью… Теперь все сложнее.

— Или наоборот легче, — задумчиво произнес Сосновский, и Виктор с удивлением посмотрел на него.

Наступал долгий августовский вечер. В окнах хат не было огня, да и самих жителей Сергиевского не было видно. Люди забились в свои дома или даже в сараи, боясь фашистских солдат, которые бродили по улице в обнимку, пьяные, веселые. Во многих местах прямо во дворах домов, откуда гитлеровцы прогнали жителей, горели костры, на которых жарилось мясо, слышались громкие голоса, крики. Некоторые даже пели свои бравурные немецкие песни. Но по мере того, как на деревню наползали сумерки, шум утихал, алкоголь и усталость делали свое дело. Оперативники подобрались к самому краю деревни и наблюдали за тем, как меняется картина. Многие солдаты завалились спать. Возле здания сельсовета торчал часовой. Видимо, там расположились немецкие офицеры. На окраинах немцы выставили боевое охранение, но, судя по поведению солдат, никто не ждал нападения, считая, что Красная армия на этом участке окончательно разбита и удирает за Волгу.

— Рано расслабились, — тихо проговорил Буторин. — Они еще не вкусили такой прелести оккупации, как партизанская война. Это здесь они только появились, а в Белоруссии, на Брянщине, на Украине у них земля под ногами горит.

— Ничего, пусть сегодня отдыхают, — так же тихо засмеялся Сосновский. — Сегодня мы им это разрешим. Нам сегодня это на руку. Пошли?

Пробираться дворами, пролезать сквозь заборы в ясную летнюю ночь — дело непростое. Хорошо еще, что на небе не было полной луны. Двигаться приходилось по очереди, осторожно преодолевая открытые пространства, замирая в неосвещенных местах и прислушиваясь. Около часа оперативники добирались до здания сельского клуба. У входа топтался часовой. Свет от керосиновой лампы освещал изнутри только одно окно, которое выходило на задний двор к сараям соседских домов. Осторожно заглянув в окно, оперативники увидели там круглый стол в центре комнаты, небольшой диван в углу и этажерку с книгами возле дивана. За столом сидели трое: два немецких офицера и Аристарх Максимович Витольд. Немцы в чем-то пытались убедить геолога, а тот только хмурился и нервно курил. Судя по блюду на столе, переполненному окурками, курил он не переставая давно. А значит, и разговор был у него с немцами долгим.

— Давай, Миша, послушай, — кивнул на окно Буторин. — Ты у нас немецкий знаешь как родной.

Уступив место Сосновскому, Виктор отошел в сторону и стал прислушиваться к звукам на улице. Где-то неподалеку прошла группа солдат. Возможно, патруль. Михаил замер у окна, жадно прислушиваясь к разговору, который был почти полностью слышен благодаря открытой форточке. Но трое в комнате говорили по-русски. Старший из немцев с погонами майора вермахта вел разговор. Произношение у него было не очень чистым, но языком он владел довольно хорошо. «Очевидно, эти офицеры из абвера», — догадался Сосновский.

Из разговора стало понятно, что Витольд проявил слабость, его хорошенько запугали, и он успел передать немецким агентам часть схем старых, дореволюционных подземных разработок гипса в районе Сталинграда. Немцам нужны были все материалы, которыми располагал геолог. Но вот тут разговор у них и зашел в тупик. Абверовцы знали о взрыве склепа под обсерваторией, и, как люди умные, умеющие разбираться в людях, они понимали, что сам Витольд сделать этого не смог бы. И немцев интересовал закономерный вопрос, а связывался ли геолог с НКВД, не его ли сотрудники забрали материалы и уничтожили подземелье?

Наконец, немцы поднялись и ушли, оставив Витольда одного в комнате. Сосновский напрягся, лихорадочно соображая, как поступить. Может, подозвать геолога и договориться о побеге? А может, выкрасть его прямо сейчас? Но немцы дураками не были. В комнату вошли двое немецких автоматчиков. Они походили по комнате, а потом заняли позиции: один у окна, второй у двери, рассевшись на стульях и положив автоматы на колени. Пришлось отходить от окна и присоединяться в темном месте к Буторину.

— Ну, что ты там услышал? — спросил Виктор.

— История забавная, — покачал головой Михаил. — Немцы Витольду не верят. Они получили от него только крохи схем и планов подземных разработок. Остальные, как ты помнишь, мы забрали и удачно инсценировали уничтожение. Абвер не столько угрожает Витольду, сколько склоняет его к сделке. Немцы боятся, что схемы могут исчезнуть навсегда, а высшее руководство, очевидно, о них уже узнало. Нельзя им прокалываться, Витя. И они давят на геолога тем, что в Риге на оккупированной территории осталась семья Витольда.

— Правдоподобно, — пожал плечами Буторин. — И что ты видишь в этом забавного?

— А то, что мы тоже не верим. Ни Витольду, ни немцам. Никто никому не верит, и все пытаются вести свою игру. Но у нас есть железный козырь. О нас не знает геолог, о нас не знают немцы, а мы знаем все. Остается только отбить ученого и вернуть его Родине. А уж потом будем разбираться, где ему верить,