моя заранее заготовленная речь моментально выветривается из мыслей, а сердце ухает в пятки.

Он сидит за столиком в углу, спиной к залу, лицом к окну, но меня не видит, потому что разговаривает по телефону. Слов я не слышу, но в позе Руслана угадывается напряжение: одна его рука лежит на столе, и пальцы барабанят по дереву. Другой он держит телефон у уха.

Он в простой серой футболке (куртка небрежно брошена на спинку соседнего стула) и я вижу, как перекатываются мышцы на его предплечье. Вот так, через стекло, Руслан выглядит как опасный зверь, которому нельзя выходить на свободу.

Я вижу его третий раз в жизни, но он всегда одет вот так — обычная одежда, без намека на какие-то бренды, как будто он заходит в обычный магазин турецкого трикотажа, берет то, что подходит по размеру, и плевать ему на то, что в таком ходит половина города — и он, владелец «Гелендвагена» и самого крупного агрохолдинга в области (и четвертого по величине во всей стране).

Для меня это необычно.

Сергей — модник. Он может одну рубашку выбирать неделю и никогда ничего дешевле определенной отметки не берет. Кажется, бирок мировых брендов в его гардеробе больше, чем в моем, потому что я… обычно тоже выбираю то, что нравится, а это не всегда — самое дорогое. У меня есть самое любимое пальто, купленное в маленьком магазинчике за такие смешные деньги, что, когда я называю цену, люди думают, что я просто не хочу сдавать точку.

Я замираю на тротуаре, в паре метров от входа, ловлю себя на мысли, что пока рассматриваю Руслана — отчаянно, изо всех сил, оправдываю в своей голове мужа. Типа, ну не все же мужчины патологически наплевательски относятся к моде. А получается, что чем больше я об этом думаю — тем сильнее понимаю, что тому, за витринным стеклом, хорошо будет даже в ношенном дырявом рубище, потому что от этих бугрящихся мускулов невозможно оторвать взгляд, хоть умри.

Приходится приложить усилия, чтобы закрыть глаза и мысленно выдохнуть. Напомнить себе, что я неприлично долго на него пялюсь, как для женщины, которая пришла расставить все на свете точки, даже там, где они не нужны.

Меня разрывает на части. Одна, разумная, кричит: «Беги! Разворачивайся и беги отсюда! Исчезни! Не ходи туда!». А другая, темная, которую он во мне разбудил, шепчет: «Иди. Ты же хочешь. Ты хочешь снова почувствовать его запах, окунуться в страх и боль».

Но мои ноги словно стали продолжением тротуарной плитки — я просто не могу пошевелиться, не в состоянии сделать ни шага.

Смотрю на него, как кролик на удава.

И в этот момент Руслан, будто почувствовав мой взгляд, резко поднимает голову. Наши взгляды встречаются через стекло.

Все. Теперь уже точно поздно бежать.

Я делаю глубокий вдох и толкаю тяжелую дубовую дверь.

Он уже не говорит по телефону. Просто сидит и смотрит на меня. Я подхожу к столику, бросаю на стул сумку и не сажусь. Нависаю над ним.

— У меня есть только пять минут, — шиплю совершенно не свойственным мне ядовитым тоном.

Руслан даже бровью не ведет. Смотрит на меня снизу-вверх, и что-то во мне заставляет его желваки нервно ходить под кожей. Потом ведет взглядом в сторону стула напротив.

— Садись, — тихо, как приказ, которого нельзя ослушаться.

Я подчиняюсь.

Опускаюсь на самый краешек, готовая в любой момент сорваться с места.

Он снова пахнет полынью — наверное, это какой-то его любимый парфюм. Тот, который мужчины выбирают раз и до конца своих дней. Но сейчас к этому запаху добавилось еще что-то — аромат ветра, который обычно гуляет загородом.

И еще — его собственный, мужской запах, по притягательности не идущий ни в какое сравнение со всеми остальными. Настолько узнаваемый, что мне хочется залепить нос рукой, но вместо этого я изо всех сил сжимаю кулаки под столом, чтобы не выдать дрожь.

С той ночи в клубе я отчаянно не могу смыть его с кожи.

Только пару дней назад начало казаться, что у меня, наконец, стало получаться перебивать его бесконечными ароматическими лосьонами и уходовыми маслами — и вот опять. Меня словно окатили им с ног до головы, из такого мелкого пульверизатора, что капли моментально просочились сквозь поры прямиком в кровоток.

— Я тоже не могу выкинуть ту ночь из головы, — говорит Руслан — неожиданно, резко и со злостью. Как будто обвиняя в этом меня.

— А я просто хочу отмыться! — выплевываю в ответ. — Стереть! Забыть, что ты вообще существуешь!

— Плохо стараешься, — цедит он, взглядом скользя по моей шее, нарочно прижигая там, где предательски сильно бьется артерия.

Его слова — как пощечина. Как приговор моей слабости и грехопадению.

— Ты хотел поговорить, — напоминаю о причине, почему я здесь. Потихоньку возвращаю себе ледяное спокойствие — Что-то там про стратегию.

— Ты об этом думаешь? Вспоминаешь? — Руслан складывает руки на стол, и я на секунду забываю о внешнем мире, загипнотизированная видом его бицепсов и покрытых жесткими светлыми волосками рук.

И тоже вспоминаю, как впивалась в них ногтями в ту ночь.

Я в жизни никогда не царапалась, но тогда, кажется, оставила на нем кучу меток.

Что он сказал Наде, когда лег с ней в постель? «На меня напали дикие кошки?»

Официант кладет передо мной меню, и меня неожиданно подташнивает от аромата нарисованного капучино.

Подташнивает от мысли, что он спокойно трахает жену.

После меня.

А я — трахаюсь с мужем.

После него.

— У тебя беременная жена, — бросаю ему в лицо свой главный козырь. Или, может, свою главную боль?

— Я в курсе, — бросает Руслан.

— Ты понимаешь, что ты сделал?!

— А что, блядь, я сделал? — Он наклоняется вперед, и его голос становится угрожающе тихим, пробирающим до мурашек. — Я, в отличие от некоторых, собирался сказать ей утром, что заебался и хочу развод. Но да, она сказала, что беременна — хотя мы не планировали детей, и Надежда клялась, что пьет таблетки. И я теперь живу с этим дерьмом. Ты не скажешь ничего такого, чтобы меня задеть, Сола, так что можешь не размахивать тут своей моралью. Она тебе не к лицу.

Я ошарашенно на него смотрю, вспоминая бесконечные рассказы Нади о том, как у них все замечательно, как муж выполняет все ее капризы.

Как они долго хотели этого ребенка и как сейчас счастливы, что, наконец, все получилось.

Ни про какие «не планировали» и «противозачаточные» она ни разу не упоминала