— Механизм. Следствие, суд, приговор. Хочу понимать систему изнутри.

— Хорошо, — Молотов помедлил. — Поговорим.

Сергей положил трубку. Руки мелко дрожали — адреналин. Он сжал кулаки, заставляя пальцы успокоиться.

Молотов был соучастником. Они все были соучастниками — члены Политбюро, подписывавшие расстрельные списки. Но Молотов казался… рациональнее других. Не фанатик, как Ежов. Не карьерист, как Каганович. Просто человек, делающий свою работу.

Можно ли на него опереться? Сергей не знал. Но собирался выяснить.

Ночью он не спал — листал документы, делал пометки.

Шестнадцать обвиняемых. Шестнадцать судеб.

Зиновьев Григорий Евсеевич. Бывший председатель Коминтерна, бывший член Политбюро. Когда-то — один из вождей революции, ближайший соратник Ленина. Теперь — сломленный человек, подписавший любые признания.

Каменев Лев Борисович. Тоже бывший член Политбюро, тоже бывший соратник Ленина. Муж сестры Троцкого — это особенно подчёркивалось в материалах.

Остальные — помельче. Партийные функционеры, бывшие оппозиционеры, «связные» и «исполнители». Некоторые имена Сергей узнавал, большинство — нет.

Он пытался найти хоть что-то, за что можно зацепиться. Хоть одного, кого стоило бы спасти.

Не находил.

Эти люди — не Рокоссовский, не Королёв, не Туполев. Они не построят танки, не запустят ракеты, не выиграют сражения. Они — политики, проигравшие свою игру.

Жалел ли он их? Немного. Они были людьми — со своими мечтами, страхами, семьями. Они не заслуживали того, что с ними делали.

Но спасти их он не мог. И не был уверен, что должен.

Сергей закрыл папку, выключил лампу. Завтра — суд. Он должен видеть это своими глазами.

Дом Союзов. Октябрьский зал. Колонны, люстры, бело-голубой потолок. Красиво. Торжественно. И — страшно.

Сергея провели через боковой вход, посадили в ложу, закрытую от зала портьерой. Он видел всё, его — не видел никто.

Зал был полон. Журналисты, партийные работники, «представители общественности». Все с блокнотами, все с напряжёнными лицами. Знали, что присутствуют при историческом событии.

На сцене — длинный стол для судей. Председатель — Ульрих, военный юрист с каменным лицом. Обвинитель — Вышинский, прокурор СССР. Невысокий, лысоватый, с острым взглядом.

Вышинского Сергей запомнил особо. Этот человек станет лицом репрессий — его обвинительные речи войдут в историю. «Взбесившиеся псы», «расстрелять как бешеных собак» — это всё он.

Ввели обвиняемых.

Сергей смотрел на Зиновьева — и не узнавал. Фотографии показывали уверенного, властного человека. Здесь — сгорбленная фигура, потухший взгляд, трясущиеся руки. Его сломали. Полностью, безоговорочно сломали.

Каменев выглядел лучше — держался прямо, смотрел в зал. Но и в нём чувствовалась обречённость. Он знал, чем всё закончится.

Судья зачитал обвинение. Длинный список преступлений — террор, шпионаж, измена Родине. Слова падали в тишину зала, как камни в воду.

Потом начались показания.

Зиновьев говорил первым.

Он признавал всё. Да, организовал террористический центр. Да, планировал убийства. Да, получал указания от Троцкого. Да, виновен по всем пунктам.

Голос был монотонным, бесцветным. Заученный текст. Сергей слышал — это не признание, это рецитация. Человек повторял то, что его заставили выучить.

Вышинский задавал вопросы — короткие, жёсткие. Зиновьев отвечал, не поднимая глаз. Да. Да. Да. Виновен. Признаю.

Зал слушал в молчании. Журналисты строчили в блокнотах. Камеры (их впустили специально) снимали для кинохроники.

Показательный процесс. Спектакль для страны и мира. Смотрите: враги разоблачены, правосудие торжествует.

Сергей смотрел — и чувствовал тошноту. Не от жалости к Зиновьеву. От того, как всё это было устроено. Театр жестокости, где роли расписаны заранее, а финал известен всем.

Каменев был другим.

Он тоже признавал вину — но в его словах слышалось что-то ещё. Горечь? Вызов?

— Да, я виновен, — говорил он. — Но позвольте объяснить, как мы дошли до этого.

И начал объяснять — долго, подробно. О борьбе с линией партии, о разочаровании, о постепенном скатывании к терроризму.

Вышинский прерывал, требовал отвечать на вопросы. Каменев возвращался к своему — снова и снова.

Сергей понимал: это была его последняя попытка. Не оправдаться — оправдания не существовало. Объяснить. Оставить в истории свою версию событий, пусть и искажённую, пусть и подцензурную.

Помогло ли это? Нет. Приговор был предрешён.

Но что-то человеческое в этом было. Последний жест достоинства на пороге смерти.

Процесс продолжался пять дней. Сергей приходил каждый день — в ту же ложу, за ту же портьеру.

Он слушал показания, один за другим. Шестнадцать человек, шестнадцать историй. У каждого — своя роль в «заговоре», свои «преступления», своё признание.

Некоторые были сломлены полностью — говорили, как Зиновьев, монотонно и пусто. Другие пытались торговаться — признавали часть обвинений, отрицали другую. Третьи — единицы — проявляли что-то вроде сопротивления. Оговаривались, путались, отказывались от показаний.

Таких быстро ставили на место. Вышинский умел это делать — короткий вопрос, жёсткая реплика, напоминание о «последствиях».

Сергей наблюдал за прокурором с профессиональным интересом. Вышинский был хорош в своём деле — умён, беспощаден, артистичен. Он играл для зала, для камер, для истории. И играл мастерски.

Ненавидеть его было легко. Понять — сложнее. Что двигало этим человеком? Вера в систему? Карьеризм? Страх?

Наверное, всё вместе. Как и у большинства.

Двадцать третьего августа — последнее слово обвиняемых.

Зиновьев говорил долго. Просил о снисхождении, клялся в раскаянии, умолял сохранить жизнь. Унижался — публично, на глазах у всего мира.

Сергей смотрел и думал: вот цена власти. Человек, который когда-то вершил судьбы миллионов, теперь ползает на коленях, выпрашивая ещё несколько дней жизни.

Каменев был короче. Признал вину, попросил о милосердии к семье. Без унижения, без мольбы. С остатками достоинства.

Остальные — кто как. Слёзы, клятвы, обещания. Театр продолжался до конца.

Суд удалился на совещание. Через несколько часов — приговор.

Расстрел. Всем шестнадцати.

Сергей узнал об этом из официального сообщения — Поскрёбышев принёс текст для утверждения. Приговор будет объявлен в газетах, по радио, на собраниях по всей стране.

Он читал сухие строчки и думал: вот и всё. Шестнадцать человек. Завтра их расстреляют. Послезавтра — забудут.

Нет, не забудут. Запомнят — как врагов, как предателей, как «бешеных псов». Их имена будут проклинать на митингах, их портреты — сжигать. А потом, через много лет, — реабилитируют. Скажут: были невиновны. Или — виновны не во всём. Или — виновны, но наказание несоразмерно.

История рассудит. Но этим шестнадцати — уже всё равно.

Сергей подписал документ. Рука не дрогнула — он контролировал себя.

Это был выбор. Не его выбор — выбор человека, чьё тело он занял. Сталин запустил эту машину, Сталин её кормил, Сталин несёт