сам вдобавок, как было известно Эбенезеру, мог оказаться архибунтарём и мятежником), но поэт рассудил, что Билли Буль скорее примет план, одобряемый, по его мнению, давно потерянным братом.

– Что до того, где он сейчас, то не могу сказать точно, ибо его дом там, куда ведёт дело цивилизации. Однако моё желание отыскать его не менее жгуче, чем ваше, поскольку я знаю, что он поставит на кон свою жизнь, чтобы предотвратить резню. – Тут, хотя поэт обещал приберечь историю на потом, ему не удалось удержаться от рассказа об опасных обстоятельствах, при которых он узнал о грядущей атаке, и условиях выкупа, выставленных Чикамеком для Бертрана и престарелого морского капитана. – Ему нужен сын, который вместе с Куассапелагом и Дрепаккой поведёт Ахатчвупов в бой. И вот какова моя мольба к вам или к Генри, или же к обоим: обманите его ради мира и доброй воли, займите ваше место в качестве короля Ахатчвупов и примените влияние во благо и краснокожих, и чернокожих, и белых. Я полагаю, так, несомненно, и произойдёт, если только вы…

– Ах, сэр, ваше обещание, ваше обещание! – Билли поднял руку. – Давайте перейдём к моей жене. Прежде, чем изложите своё дело: вправе ли я полагать, что вам известна история нашего… «сватовства»?

– Да, от Харви Рассекса и Мэри Мангаммори, а они узнали от жены сэра Гарри.

– Оба источника превосходны. Тогда вам, без сомнения, ведомо, что я разделяю вашу тревогу из-за самочинной деградации мисс Бромли. Я, сэр, ещё не христианин и не законный житель Провинции, а потому не могу, как хочу, сочетаться положенным браком. Но даже имейся такая возможность, она на это не пойдёт, ей достаточно простого Ахатчвупского обряда, который я совершил – его не признаю́ ни я, ни мэрилендские законы, коль скоро одна из сторон – английского рода.

– Значит, на самом деле она вовсе не ваша жена, кроме как в духе Общего Права?

Билли согласился, что, к сожалению, так и есть.

– Я откровенно скажу уже известное вам: что был готов изнасиловать и похитить её по старой традиции Ахатчвупов. Спрятался в лесу близ мельницы сэра Гарри и выманил мисс Бромли к окну посредством определённого шума, после чего явился ей на глаза. Цель этого – устрашить жертву, но она, весьма далёкая от обморока, вышла ко мне одна и, когда я предложил напасть на неё… а, ладно, приходится признать, что в нападении не было нужды: она последовала со мной по своему выбору и по нему же остаётся. Мало того, вопреки всем моим настояниям жить приличной женщиной, она преобразила себя в дикарку – нет, хуже – в скотину, которая не говорит, не следит за собой! Слыхали сказки, будто я пытаю её огнём? Клянусь, что по моей воле и волоска не слетит с головы мисс Бромли, но она где-то вызнала, что мужья-индейцы имеют обыкновение связывать строптивых жён и класть их подле костра из сырых дров, чтобы вылечить дурной нрав, а потому заставляет меня связывать и окуривать её у очага.

– Увы ей, бедной женщине! – прицокнул языком Эбенезер.

Билли внимательно посмотрел на него и легонько ударил вожжами.

– Друг мой, я рассказываю об этом не без причины. Готов представить, что обо мне и мисс Бромли ходят какие-то нехорошие разговоры; вы, насколько я понимаю, при всём вашем сердечном отношении, можете оказаться её братом или суженым, явившемся мстить за похищение… она ничего не говорит ни о прошлой жизни, ни о былых связях.

Билли продолжил, подтвердив, что не снимает с себя ответственности: каким бы ни было прошлое мисс Бромли, именно он по невежеству напал на неё в таверне Рассекса и осознанно вознамерился изнасиловать в дальнейшем; нет ничего удивительного, если её нынешнее состояние вызвано потрясением из-за тех атак. Однако он глубоко любит её и желает добра, а потому готов сделать всё, чтобы улучшить оное состояние или как-то иначе искупить вину.

Эбенезер был настолько обезоружен откровенным и дружественным настроем спутника, что не сумел проникнуться гневом к похитителю, хотя мысль о деградации Джоан терзала его до слёз.

– Пусть люди более добродетельные, чем я, призовут вас к ответу, – молвил поэт. – Скажите одно: есть ли у девушки какое-нибудь кольцо?

– Кольцо? Да, есть, она то целует его, то проклинает, но ничего о нём не говорит. Это серебряный перстень; мне кажется, он призван отгонять злых духов, потому что вокруг печати написано не то «ban»[383], не то «bane»[384]: B-A-N-N-E.

Эбенезер на миг озадачился, затем узнал анаграмму.

– Ах, Боже, этого-то я и боялся! Я больше, чем суженый, мистер Буль, я её муж и прибыл сюда, чтобы, помимо прочего, вырвать жену из ваших лап! Однако уверен, что оснований обвинять вас ещё меньше, чем вам кажется, ведь я сам превыше всех остальных повинен в скорбном состоянии Джоан Тост – так зовут её на самом деле, не Мег Бромли, и если вы истинно любите эту девушку и сожалеете о ней, то это вы должны покарать меня, а не наоборот. – Его недавнее чувство благополучия полностью улетучилось, и Эбенезер поведал Билли о своих отношениях с Джоан Тост, венцом которых стала величайшая несправедливость с его стороны, приведшая, по мнению поэта, к её бегству из Молдена и нынешнему безумию.

Индеец внимал с чрезвычайным интересом и сочувствием.

– Простите, сэр, если вопрос покажется неподобающим, – проговорил он, когда тот закончил. – Правильно ли я понял, что вы, хоть и женаты, остаётесь девственником? Замечательно! И всё-таки я улавливаю намёк, что эта мисс Тост или миссис Кук – как говорят джентльмены? – что вы, наверное, не единственный мужчина, который извлекал удовольствие из её общества, и что какие-то, скажем, другие люди не до такой степени пеклись о её чести, как вы… Я прав или неверно вас понял?

– Не стоит деликатничать, сэр, – улыбнулся Эбенезер. – В Лондоне она была шлюхой.

– Понятно, – пробормотал Билли, но по его хмурому лицу было видно, что он не вполне удовлетворён. – И вы, разумеется, совершенно в этом убеждены?

Поэт не удержался от мрачной ухмылки.

– Возможно, сэр, вам не знакомы повадки культурных дам: умная потаскуха может распутничать до самых адских врат, а потом продать девственность Люциферу.

– Действительно. Однако похоже, что кольцо является определённым подтверждением… – Билли не закончил, находясь в смутном замешательстве. – Эй, домыслам конец – вон моя хижина.

Тропа вывела их из леса на большой расчищенный участок земли, граничивший с севера с узкой бухтой. Невдалеке от воды стояли тускло освещённая хижина и несколько надворных построек. Когда путники завели