замечательную службу, пусть и не догадываетесь о том, а он, приняв во внимание ту службу, спас от пиратов ваши жизнь и честь. Слышали ли вы когда-нибудь о Генри Берлингейме?

Миссис Рассекс стала совсем пунцовой. Убедившись, что ни её муж, ни пара в гостиной не подслушивают разговор, она закрыла дверь спальни. Эбенезер извинился за неучтивость и попросил прощения с учётом великой спешности его миссии, добавив, что Генри Берлингейм (так, дал он ей понять, звали её спасителя и quondam[380] любовника) наверняка никому больше не рассказывал эту историю, и что он исключительно нежно и рыцарственно рассуждал и о миссис Рассекс, и о её дочери. Мельничиха вновь озабоченно глянула на дверь.

– Позвольте уверить вас далее, – продолжил Эбенезер, – что вам незачем тревожиться и о чести Генриетты: Макэвой ничего о том не знает.

– Полагаю, он уже прилежно выяснил, что она не девица, – откровенно ответила миссис Рассекс. – Но я должна сообщить вам, мистер… Бенджамин, пусть это ничто для чести и никоим образом нас не красит, что ваш наставник – в высшей степени необычный любовник, какого я никогда не встречала ни до, ни после, а потому весьма вероятно, что у вас неверное представление о нашем приключении…

Эбенезер смущённо потупил взор и признал, что действительно ошибался на этот счёт, и не только в отношении двух присутствующих леди, вплоть до недавних пор, когда ему открылась удивительная правда о Берлингейме.

– Боже, мадам, мне столько нужно вам рассказать! Берлингеймов поиск, в котором вы сами сыграли немалую роль! Моё собственное труднейшее дело, в коем, однако, вы тоже можете иметь большое значение! Сколь бесстыдный, поразительный драматург наша Жизнь, ежедневно подстраивающая совпадения, на которые не осмелился бы пойти даже Чосер, и дерзающая порождать осложнения, слишком замысловатые для самого Боккаччо!

Миссис Рассекс согласилась с этим суждением и выразила готовность выслушать историю целиком после того, как переговорит с дочерью наедине, чтобы избавить ту от ненужных тревог.

– Супруг мой, пожалуй, нескоро станет опасен, и какие бы важные розыски вы не вели, уверена, что до утра они подождут. У нас будет приятная вечерняя беседа, сэр Бенджамин.

– Ах, но разве мы не покончили, наконец, с псевдонимами? – Эбенезер отважно обвил рукой талию миссис Рассекс. – Я не больше сэр Бенджамин Оливер, чем Макэвой – Его Величества инспектор провинциальных мельниц водных и ветряных; разве вы не слышали, как Мэри назвала меня «мистером Поэтом»?

Он почувствовал, что мельничиха напряглась, и убрал руку, предположив, будто ей не понравилась фамильярность; в стремлении скрыть смущение, Эбенезер притворился, что её всполошило его занятие.

– Полно, неужели поэт менее привлекателен, чем рыцарь? А вдруг он волею случая носит пышный титул Лауреата Мэриленда?

Миссис Рассекс отвела глаза.

– Вы заменяете одно притворство другим, – скупо молвила она.

– Клянусь, что нет! Я – Эбенезер Кук, некогда претендовавший на титул Лауреата Мэриленда.

Мельничиха выглядела не столько усомнившейся, сколько озлобленной.

– Зачем вы мне лжёте? Я знаю наверное, что в эту минуту Лауреат Мэриленда проживает со своим отцом в Молдене и совершенно на вас не похож.

Эбенезер рассмеялся, хотя её обхождение несколько выбило его из равновесия.

– Меня не удивит, если некие злые люди наняли пару новых самозванцев; их мотивы ужасают, но я привык к подобному образу действий. Однако загляните мне в глаза, моя дорогая Роксанна – клянусь всем, что мне дорого: я Эбенезер Кук из Сент-Джайлс-ин-Филдс и Молдена.

Миссис Рассекс обратила к нему измученное, недоверчивое лицо.

– Боже правый, что, если мы… – Она повернулась к двери, взялась за ручку и повалилась на пол без чувств, как её муж.

Глава 15. Поэт, преследуя свои многообразные цели, знакомится с раздикарённым дикарём-мужем и разангличаненной англичанкой-женой

На зов Эбенезера спешно примчались Генриетта с Макэвоем, и с помощью Мэри Мангаммори миссис Рассекс уложили на постель в комнате дочери. Когда чуть позже её воскресили солями аммония, через Мэри та потребовала, чтобы поэт немедленно покинул её дом и никогда не возвращался.

– Ты подлый обманщик, Эбен! – пошутил Макэвой, хотя был озадачен не менее остальных. – Что же ты пытался совершить в тех покоях?

– Небом клянусь, что ничего не сделал! – восстал поэт. – Мэри, прошу вас, скажите ей, что я сейчас же уйду, но должен знать, чем её оскорбил, чтобы молить о прощении!

Та передала его слова и вернулась с докладом: миссис Рассекс не будет ничего объяснять, равно как и внимать извинениям.

– Она ответила: «Этот человек не совершил ничего дурного, но я не могу терпеть его в моём доме», – дословно! Побери меня чёрт, если мне хоть раз доводилось видеть нечто подобное. А тебе, Генриетта?

Девушка согласилась, что столь страстная безрассудность была совершенно не в характере матери.

Эбенезер вздохнул.

– Что ж, тогда я должен немедленно уйти и поискать ночлег. Прошу вас, мисс Рассекс, не думайте про меня плохо и постарайтесь выяснить, что за этим кроется, ибо не будет мне покоя, пока не узнаю и не исправлю всего. – Утром, продолжил поэт, он изыщет какой-нибудь способ добраться до бухты Тобакко-Стик; затем же, увенчается его двойная миссия успехом или нет, быстро вернётся в Чёрч-Крик, где глубоко надеется застать миссис Рассекс если не готовой простить, то смягчённой довольно, чтобы хоть разъяснить его faux pas[381]. — Тебе лучше остаться здесь, – сказал Эбенезер ирландцу. – Если пойдём вдвоём, Билли Буль может вздумать, будто ему угрожают.

– Вы говорите «Билли Буль»? – спросила Генриетта.

– Так и есть, – подтвердила Мэри, – но тебе придётся умерить любопытство, пока мы с мистером Макэвоем не расскажем всё по порядку. – Поэту же она сказала: – Мистер Кук, это вы должны простить несчастную Рокси, паршивый день её доконал. Что касается завтрашнего, то позвольте мне взять вас в фургон. Я сама отчаянно хочу увидеть этого Билли Буля по причинам, которые вряд ли нужно объяснять, и вполне возможно, что помогу склонить его к нашему делу.

Эбенезер с благодарностью принял и предложение, и два фунта стерлингов в долг, поскольку собственные ресурсы поэта иссякли. Он попросил Мэри сразу же уведомить его о любых переменах в настрое миссис Рассекс или состоянии мельника, после чего отбыл. В одиночестве он дошёл до постоялого двора с изрядным беспокойством в душе, где был принят почти как герой многими селянами, ждавшими там новостей с мельницы. Сообщение Эбенезера о том, что Рассексу пока нисколько не лучше, встретили с плохо скрытым восторгом, а сам кабатчик – работник сэра Гарри – настоял, чтобы поэт отужинал и переночевал за счёт заведения.

Во время трапезы Эбенезер размышлял