На удивление предусмотрительный насильник, верой клянусь, который спрашивает у жертв санитарное свидетельство!

– Остановитесь, мадам, вы клевещете на себя! Клянусь перед Небесами, что мне выпал редчайший шанс в моей жизни – тот, кто удостоится вашей благосклонности, получит блистательную награду, мир должен взирать на него с благоговением и завистью! Редкое и уникальное наслаждение принять столь сладостный дар; редкая и уникальная мука сказать вам «нет». Так было бы, даже если бы мой отказ не оскорблял вас… – Он выдержал паузу и улыбнулся. – Дорогая леди, вы не представляется, сколь особенным в целом и в частности видится мне ваш призыв!

Поэт вёл себя столь душевно, его комплименты были такими причудливыми, что миссис Рассекс опять смягчилась. Она в очередной раз потребовала объяснения и даже туманно пригрозила разоблачить его перед мужем как самозванца, если тот не будет с ней откровенен, но в тоне её звучало больше ласкового внушения, нежели досады.

– Вы браните себя за прямолинейность, – сказал Эбенезер, – и утверждаете, будто я вас презираю за это, однако правда, леди, состоит в том, что больше вы – победительница, ибо захватили инициативу. Я восхищаюсь вашей грацией, я наслаждаюсь вашей красотой, но помимо того и другого… как мне это выразить? Мне кажется, вам хватает такта и мудрости иметь дело с моей нескладной невинностью, которая иначе привела бы наше приключение к фиаско…

– Ах, сэр Бенджамин, ну и ну, это никак не речь насильника!

– Нет, выслушайте! Я не сообщу своего имени, и с этим придётся смириться, но одну вещь вам надобно знать. Я скрыл бы сие от дамы менее обходительной, чтобы та не ранила меня этим же оружием, но вы – леди… Ах, возможно, это глупость, но предо мной стоит образ вас удивлённой, очарованной, даже восхищённой сим фактом и при том исполненной бесконечной нежности, а главным образом – понимающего одобрения. Да, в высшей степени понимающего одобрения, как было бы и со мной, если… – Заворожённый умозрительной картиной, Эбенезер намеревался углубиться в описание, но жена мельника оборвала его, чистосердечно заявив, что любопытство её теперь под стать страсти, и если он откажет ей в удовлетворении и первого, и второго, то должен будет наблюдать, как она погибает на месте, и страдать от последствий.

– Боже упаси, – рассмеялся поэт, всё ещё дивясь лёгкости, с которой он изъясняется. – Простая правда в том, моя дражайшая миссис Рассекс, что в мои двадцать восемь лет я невинен, словно младенец, и дал обет оставаться таковым.

Его прогноз насчёт воздействия этого объявления в какой-то мере подтвердился – жена мельника всмотрелась в лицо Эбенезера, выискивая доказательства неискренности, и ничего, очевидно, не найдя, присмирённо поинтересовалась:

– Вы говорите… И вы не священник?

– Ни католической, ни какой-либо другой церкви, – ответил поэт.

Он продолжил рассказывать, как поначалу, будучи застенчивым увальнем, пришёл к оценке своей невинности скорее в статусе добродетели, нежели неизбежности, но не прошло и года (хотя, казалось, минули десятилетия), как возвысил ту, наряду с художественными наклонностями, до стиля жизни, даже определив сутью своего бытия. Потом на протяжении многих месяцев ужаснейших бедствий, непомерной ценой не только собственности, но, может статься, и человеческих жизней он умудрился сохранить её в целости, а не так давно ему пришлось серьёзно обдумать свою невинность, и, хотя подробное осмысление достоинств последней и настоящая дрожь от перспективы её утраты сделались для него второй натурой, он с удивлением обнаружил, что разобщён со своим панегириком эмоционально – держится, так сказать, на расстоянии от него и внимает критически. Действительно, когда миссис Рассекс с острым интересом попросила дать объяснение этой диковинной «невинности», он вынужден был признать и перед ней, и перед самим собой, что более не может именовать себя невинным – разве что в отношении физической любви.

Однако леди всё ещё не была удовлетворена.

– Вы хотите сказать, что понятия не имеете, чем занимаются ваш друг и Генриетта последние полчаса?

Эбенезер покраснел не только от упоминания второй пары, но и от осознания (в котором с готовностью признался миссис Рассекс), что даже в физическом смысле его невинность свелась к простому техническому факту девственности, каковой сам по себе (хотя поэт не собирался вдаваться в подробности) был не настолько неоспорим, как хотелось.

– Значит, истина в том, – насела миссис Рассекс, – что эту драгоценную Невинность, за которую вы цепляетесь, клевали и ощипывали, пока не остался крохотный лакомый кусочек.

– Вынужден признать, что это так, к сожалению.

– И что, этот ошмёток настолько важен?

Эбенезер вздохнул. Критичный слушатель в его душе не так давно, по ходу собственной речи поэта, задался тем же вопросом и, ответив, осознал поразительный факт: внезапно стало казаться, что потеря качества невинности сопроводилась снижением ценности, которая ей приписывалась. Пусть в силу бездумной привычки Эбенезер продолжал её воспевать, он с удивлением признал, сколь мало эмоций испытывал теперь на деле при мысли о полной её утрате – даже в моменты бесстрастного восхваления. Отсюда и вздох, и слабая улыбка, с которой он ответствовал:

– Поистине, леди, я сделался к нему безразличен. Нет, сверх того, я правда устал от невинности.

– Ба, тогда ни слова больше! – Её голос охрип, глаза сверкнули, она простёрла к поэту обе руки, чтобы тот их взял. – Подите сюда, и конец невинности!

Эбенезер, хотя и принял руки, дабы показать, что его собственные дрожат от вожделения и предвкушения, не стал её обнимать.

– То, что я ценил прежде, лишилось смысла, – проговорил он мягко, – и когда я размышляю, что рано или поздно он наступит – этот конец, о котором вы говорите, так же наверняка, как смерть, и, может статься, в обстоятельствах куда менее приятных, чем эти – то право слово, гадаю: в чём же состоит мораль этой истории? В том, что всё во вселенной тщетно? Что чистота и посвящение – пустые и безумные идеи? Что то, чего миру не хватает, мы должны сделать сами? Мой храбрый поход на Мэриленд – странствие рыцаря Невинности и Искусства – теперь, конечно, представляется мне сооружением даже не на песке, а на чёрных и пространных зефирах Бездны. Потому внутри меня вопиет один глас: «Так пропади оно пропадом!» – другой же благоговеет пред начинанием, усматривает в тщетности оного всё величие души, доступное падшим людям. Сие не воздушный замок, речёт этот второй, а храм ума, святилище Афины, где Интеллект ищет убежища от Фурий свирепых более, чем те, что осаждали Ореста…

– Довольно! – воспротивилась миссис Рассекс беззлобно. – Поскольку ясно, что вы меня не возьмёте, я отзываю приглашение. Но не ждите, что мне удастся постигнуть все эти речи