её своей, но он не имел к ней отношения, она перешла к нему с моим, так сказать, приданым. Кроме того, нам нужно думать о нашей репутации, и, хотя вам поручено совершенно безобидное дело, огласка повлечёт за собой кое-какую злонамеренную болтовню, из которой выйдет скандал. Короче говоря, мистер Макэвой, инспектируйте и испытывайте всё, что хотите, но будьте учтивы и скромны, как подобает чиновнику короля.

Ирландец поклонился.

– Клянусь моей жизнью, леди.

– Теперь ты, Генриетта, – промолвила миссис Рассекс строже. – Не забывай, что мельница – опасное место для новичков.

– По-моему, матушка, я достаточно хорошо с ней знакома!

– Отлично, но смотри, куда ступаешь, будь начеку.

С этими наставлениями пара ушла, а миссис Рассекс с гордой улыбкой обратилась к Эбенезеру:

– Ведите меня в дом, сэр Бенджамин, и мы рассмотрим неотложное дело, которое так отвлекает вас.

Эбенезер вздохнул; снаружи было холодно, и он не мог не замечать как красоты миссис Рассекс, так и её вкрадчивых призывов. Тем не менее лишь только они расположились в гостиной, поэт заявил, что не является ни сэром Бенджамином Оливером, ни каким-нибудь другим рыцарем, а также что ни он, ни его спутник не путешествуют по какому-либо официальному предписанию.

– Что касается моей подлинной личности, то я стыжусь её, но готов раскрыть…

– Ни в коем случае! – с некоторым жаром приказала миссис Рассекс. – Мне сдаётся, вы моложе в познании жизни, чем подобает по годам! Принимаете ли вы меня за шлюху, сэр, которая сношается со всеми, кто приходит в зазорный дом?

– Мадам, заклинаю вас, нет!

– Вы видели, какая отпетая, неотёсанная скотина мой муж, – продолжила она резко. – Когда-то в юности я воспылала презрением ко всей мужской расе и ненавистью к тем вещам в себе, которые возбуждали их и мою страсть – именно от презрения к жизни я вышла за Гарри Рассекса, а потому всякий раз, когда он брал меня силой, словно слюнявый лесной дикарь, моё отношение к его полу усиливалось вдвое.

– Благодарю, мадам! Не знаю, что и думать! Я часто сокрушался о женской доле и порицал мужскую грубость, однако в таких делах мужчина, полагаю, на девять десятых является рабом природы, и в любом случае, уверяю, что не все они так неотёсаны, как ваш супруг. – Он осёкся, смутившись непреднамеренным оскорблением. – То есть я имею в виду…

– Неважно. – Выражение миссис Рассекс смягчилось, она улыбнулась и накрыла руку Эбенезера своей. – То, что вы сейчас сказали, я всегда знала сердцем и в скором времени поняла безрассудство собственного брака. Однако была и остаюсь жертвой другого безрассудства, приобретённого от отца, как нечто вроде семейного недуга: я слишком горда, чтобы отказаться от роковой стези, раз уж ступила на неё, пусть даже отдавая себе отчёт, что приведёт она лишь к боли и отвращению. Вместо того, чтобы признать ошибку и покинуть Провинцию, я решила справляться наилучшим возможным образом: поклялась не упускать случая искупать мой грех осуждения хороших мужчин заодно с плохими. Этим, сэр, объясняется ваше присутствие здесь и то, что вы, несомненно, приняли за нескромное с нашей стороны поощрение – мне больше жаль Генриетту, чем себя, ибо она не выбирала жизнь с таким ревнивым и бдительным деспотом. Но хоть я и признаю́, что мы вели себя, как потаскухи, сэр, молю вас помнить – мы не такие: я отворила дверь рыцарю, а для рыцаря даже добрая Гвиневра[376] играла блудницу! Заявить мне теперь, сэр Бенджамин, что вы – всего-навсего Бен, сын торговца, или Тощий Билл Бонс, моряк – это будет не очень-то деликатно, не правда ли?

Говоря так, она рассеянно играла с рукой Эбенезера, поглаживала ногтем кончик каждого костлявого пальца; в конце миссис Рассекс подняла прекрасные карие глаза, свела брови в капризном призыве и чуть улыбнулась порочной улыбкой. У поэта вспыхнули щёки, а брови и нос заходили ходуном.

– Дорогая леди… – Пора было сделать ход; ему надлежало либо тотчас обнять её, либо пасть на колени и опротестовать свой пыл, но несмотря на то, что раздиравшие грудь противоречивые чувства до странного отличались от тех, которые он испытывал в других тупиках страсти, Эбенезер не сумел поступить так, как требовал момент. – Умоляю, мадам, не сочтите за оскорбление…

Миссис Рассекс отшатнулась. Оторопь на её лице мгновенно сменилась неверием, которое, в свою очередь, уступило место гневу.

– Молю, не поймите превратно…

– Да уж навряд ли, да? – сказала она в бешенстве. – А то ещё назовётесь христианским святым инкогнито, который столь глубоко чтит супружескую честь!

– Он – хам, – заверил её Эбенезер. – Какие бы рога не носил ваш муж, он более чем заслужил их своим чёрствым…

– Тогда истина очевидна, – отрезала Роксанна. – Молодую кобылку украл ваш друг, а вас оставил ездить на хромой кляче!

– Нет, мадам, клянусь верой! Не сомневайтесь, я не хочу поменяться местами с Макэвоем!

– Только послушайте негодяя! Он находит нас кислыми на вкус и не стесняется заявлять об этом в лицо! И вы ещё называете моего мужа чёрствым?!

До сих пор Эбенезер говорил мягко, даже робко, боясь ранить гордость леди. Но в числе необычных новых качеств, овладевших им, имелась странная самоуверенность, какую он в присутствии женщины никогда прежде не испытывал. Едва ли потрудившись задаться вопросом, откуда она взялась, на пике таковой поэт поймал руку миссис Рассекс, схватил её крепко вопреки попыткам той вырваться, и прижал к своей груди.

– Почувствуйте моё сердце! – приказал он. – Разве это пульс христианского святого? Неужели вы полагаете, что я сижу здесь хладнокровно?

Роксанна не ответила; её первоначальный гнев сменился неуверенным и раздражённым презрением.

По-прежнему сжимая кисть, Эбенезер продолжил:

– Вы не дитя, мадам; конечно же, вам видно, что желание во мне разожжено вами! Так вот, всего два раза в жизни я так пылал, и оба раза – Господи, меня терзает совесть при воспоминании! – оба раза я находился в полушаге от изнасилования любимой женщины! А вы, Боже правый, красивы – прекраснейшая леди из всех, кого я повидал в Мэриленде! Шедевр – именно вы, тогда как ваша Генриетта – лишь копия!

В виду этих протестов гнев мельниковой жены почти улетучился, и она лишь надула губы.

– Тогда что же вас оскопляет? – Женщина не сдержала улыбки, как и Эбенезер – румянца, когда заметила, едва заговорив, что тот пребывал в состоянии далёком от скопческого. – Или, так как мне очевиден ваш пыл, что вас удерживает? Страх перед моим мужем?

Поэт покачал головой.

– В чём тогда загвоздка? – В её голосе вновь обозначилось раздражение. – Может, боитесь, что я заразна, как многие другие гулящие?