вдох. Затем команда лейтенанта Завадовской отработала как на учениях: из бортовых ниш вышли четыре гарпуна с магнитными головками, пересекли остаток дистанции и вошли во внешнюю обшивку американца с той обстоятельностью, с какой хороший плотник вгоняет гвоздь в податливую доску. Захваты раскрылись под обшивкой, светящиеся тросы выбрали слабину и встали струнами. Теперь нас с американцем связывало нечто более прочное, чем взаимный интерес, — четыре нити, каждая из которых держала вес эсминца.

Американец очнулся и попытался отползти. Маневровые его плюнули факелами — раз, другой; корпус тяжёлого крейсера накренился, тросы натянулись до звона в эфире, и вся его тяга ушла в то, чтобы сдвинуть нашу общую сцепку на десяток метров в сторону. На тактической карте это выглядело одновременно жалко и поучительно: корабль ворочался на привязи, как баржа у пирса. Потом сопла его погасли — на той стороне сообразили, что рабочее тело расходуется, а результат не наступает, крен выровнялся, и сделалось окончательно ясно: расписание этого дня отныне составляем мы.

— Расцепиться смогут? — спросил я.

— Только резать, — отозвался дежурный оператор. — Час работы снаружи, если им никто не будет мешать.

— Им будут мешать, — пообещал я. Каким именно образом, я уточнять не стал: у хорошей фразы должен оставаться запас хода.

Айк смотрел то на карту, то на меня, и по его лицу — открытому, честному лицу человека, ни разу не выигрывавшего у Наливайко, читалась вся траектория его мысли. Сначала его контр-адмирал отказался убегать, когда бежать было и можно, и разумно. Потом отказался таранить всерьёз. Теперь, когда удача наконец повернулась к нам лицом и покалеченного американца можно было отойти, разогнаться и добить, — его контр-адмирал отказался добивать и намертво пришвартовался к противнику посреди боя. В сумме выходил диагноз, и Айк держал его на языке из последней вежливости. Дружба дружбой, но в его картине мира существовал устав, а в уставе не существовало нас — пришвартованных к американскому тяжёлому крейсеру посреди чужой звёздной системы.

— Мы сцепились с ним, — произнёс он осторожно, как разговаривают с человеком на карнизе. — Намертво. Без расцепки. Вместо того чтобы добить. Так не делает никто, Александр Иванович. Никто и никогда. Из нормальных людей, конечно…

— Знаю, — сказал я. — Потому и делаю.

— Это не ответ, господин контр-адмирал.

— Это лучший из ответов, доступных тебе до конца ближайшего получаса. Подумай сам: приём, которого нет в наших наставлениях, отсутствует и в наставлениях противника. Всё, чего противник не репетировал, он делает медленно и скверно — а время теперь работает на того, кто заранее знает свой следующий шаг.

Айк открыл рот, подержал его открытым и закрыл: возразить было нечем, а запомнить стоило.

Я поднял руку с браслетом и вызвал по личному каналу:

— Полковник Дорохов? Васильков. Все три взвода «морской» пехоты — в ангар, к шаттлам. Полная боевая выкладка. Построение — коробками, перед камерами: так, чтобы в кадр вошли все до последнего человека. — Пауза. — Да, полковник, вы правильно расслышали. Именно перед камерами. Строимся красиво.

В динамике браслета помолчали ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы проглотить все уставные вопросы разом.

— Есть построение перед камерами, — ответил Кузьма Кузьмич. — Есть красиво.

Переспросил он, надо отдать ему должное, один раз и исключительно про камеры. Про остальное — включая то, что трём взводам предлагалось штурмовать тяжёлый крейсер с экипажем почти втрое больше их собственного числа, — он не спросил вовсе: старая школа, вопросы после боя.

Вот тут Айк дозрел окончательно.

— Что вообще происходит? — Голос у него был уже не паникующий — заблудившийся. — Абордаж? Вы собираетесь брать его на абордаж тремя взводами? Зачем нам ближний бой, когда… да даже если так! Мы завязнем в их коридорах на часы, а эсминцы уже легли на курс — вот они, полюбуйтесь! — Он ткнул в две отметки, которые сошли с широкой дуги и честно разгонялись к нам с двух сторон, набирая ход с энтузиазмом людей, которым дважды за день напомнили об их прямом назначении. — Через несколько минут в двух бортах моего прекрасного крейсера будет по дыре, потому что у их-то эсминцев с форштевнями всё в полном порядке!

К финалу монолога Аякс Пападакис приобрёл цвет спелого граната, а пот на его лбу собрался в крупную, честную, рабочую испарину.

— Айк, — сказал я. — Не волнуйся. И следи за давлением: ты мне нужен живым и с ясной головой.

— Не волноваться, — повторил он без всякого выражения, как повторяют иностранное слово, значение которого тебе только что объяснили, но оно не прижилось. Потом покосился на карту с эсминцами, на сцепленный с нами крейсер, на меня — и волевым усилием вернул себе цвет лица, совместимый со службой.

— Вызов с крейсера противника не прекращается с момента сцепки, — доложила Завадовская. — Непрерывный. Настойчивость почти личная.

Она уже держала руку над клавишей — не торопя меня и не скрывая, что ждала этого приказа с самой первой попытки американцев до нас докричаться.

— А вот теперь, Анфиса Сергеевна, ответьте им.

Глава 16

Центральный экран ожил раньше, чем Завадовская успела доложить о соединении: картинка собралась из помех в чужую рубку — залитую аварийным жёлтым светом, с людьми, пригнувшимися к пультам так, словно сверху капало, и на наш мостик обрушился голос. Автоматический переводчик, как педант и умница, честно передавал не только слова, но и децибелы.

— … всех до единого, вы меня слышите⁈ Раски! Я разнесу вашу лоханку на молекулы! Я развешу вас по шлюзам! Я сделаю из вашего корыта мемориал вашей же глупости! У вас шестьдесят секунд, чтобы расстыковаться и сдаться, потом я начну злиться по-настоящему! Мама Аделаида Смит учила меня прощать врагов, но про сегодняшний день у неё оговорки не было!

Тучный чернокожий командор в кресле чужой рубки кричал, не глядя в камеру, — куда-то вбок и вверх, где у него помещалось всё мировое зло разом. Мундир сидел на нём с отчаянием гарнизона осаждённой крепости, лоб блестел, руки летали над подлокотниками, не находя, за что ухватиться. У страха громкость всегда выкручена до упора; спокойный человек угрожает вполголоса.

Лейтенант Завадовская держала канал так, как держат на поводке крупную невоспитанную собаку: на её пульте светились уровни, фильтры и запись переговоров, и одним движением она убавила крик командора на четверть — без потери