Я помолчал, переваривая информацию. С Итаном Дрейком мы расставались скверно — так расстаются ситуационные союзники, у которых кончилась ситуация. И всё же новость грела душу. Старый адмирал, оставшийся с горсткой кораблей против всей машины Сената, не только выжил — он стал тем, вокруг кого собираются недовольные. А главное — каждый корабль, стянутый к национальным дистриктам, это корабль, который не пойдёт к нашим границам. Чужая гражданская война — единственный сорт войны, о котором приятно слышать.

— Рад за старика, — сказал я честно. — Мы плохо попрощались, но за такое воскрешение не жалко забыть обиды.

— Все рады, — проворчал Абадайя. — Кроме Сената, разумеется. И учти: если меня спросят, откуда я это знаю, отвечу — от мамы. Мама Аделаида Смит узнаёт новости раньше сенатской разведки.

Он оттолкнулся от кормы шаттла, выпрямился и опустил мне на плечо ладонь размером с абордажный люк. Лицо его сделалось непривычно серьёзным.

— А теперь слушай меня, Александр Иванович, — сказал он, впервые за весь разговор выговорив моё имя целиком и почти без акцента. — Ты мне друг, и я тебе обязан. Но здесь я тебе не помощник. Извини, но у тебя нет карт на руках. Совсем нет. Буксиры отдать не могу — это трибунал; удержать тебя силой не могу — это уже совесть. Всё, что в моих силах, — придержать эсминцы, которые мечтают разорвать борта твоего безымянного красавца, и дать тебе время отцепиться от «Йорктауна» и уйти из системы так же нахально, как ты в неё вошёл. Это щедрое предложение, Сашья. Бери его и лети.

Ладонь на моём плече весила ровно столько, сколько всё его предложение разом: в ней были дружба, трибунал и два месяца сторожевой тоски.

В хорошем торге проигрывает тот, кто первым поверил, что торг окончен.

— Не спеши, друг Абадайя, — сказал я, улыбаясь. — Ты ещё не слышал моих главных аргументов.

Глава 18

— Аргументов? — Абадайя сложил руки на груди, и в голосе его прозвучала вся снисходительность тяжёлого крейсера к портовому буксиру. — Контр-адмирал, твой корабль привязан к моему борту четырьмя тросами. Какие аргументы бывают у козлика на верёвке?

— Убедительные, — сказал я и убрал улыбку.

Движение нехитрое, но Абадайя знал меня давно и прочитал его правильно. Он покосился поверх моего плеча — туда, где за углом шаттла остался ангар с глазком камеры на переборке, — потом опустил взгляд на переносной транслятор у себя на груди и щёлкнул тумблером. Огонёк погас. Бортовая запись «Йорктауна» ещё могла видеть наши силуэты, но переводить ей теперь было нечего. Этот щелчок сказал больше любых слов: командор Смит приготовился услышать вещи, которых его кораблю слышать не положено. Плохие новости мы оба предпочитали без переводчика.

— Говори, — сказал он. Голос его сел на полтона: официальная часть вечера закончилась, начиналась настоящая.

— Без буксиров я из «Лиды» не уйду. Это данность, командор, вроде гравитации: с ней не торгуются. У меня приказ императора, и я его выполню — либо погибну, выполняя. Погибнуть при исполнении — достойное завершение карьеры. Вернуться с пустыми руками — недостойное. Как видишь, из двух вариантов оба меня устраивают больше, чем тебя.

Я говорил ровно, не повышая голоса, тоном человека, зачитывающего вердикт суда. Абадайя слушал, наклонив голову, и на его лице медленно гасло всё, что оставалось там от объятий за шаттлом.

Угрожать противнику — ремесло. Угрожать другу — ремесло грязное, и занимался я им с тем чувством, с каким хирург оперирует близкого: рука не имеет права дрогнуть именно потому, что человек напротив тебе дорог. Другого пути у меня не было. Хорошую угрозу не выкрикивают — её кладут на стол, как счёт, и ждут, пока собеседник дочитает до итоговой суммы.

Абадайя Смит дочитал быстро. За эту войну он насмотрелся на «раски» в деле: он видел, как наши экипажи ведут огонь с разваливающихся кораблей до последней секунды, хотя спасательные капсулы — вот они, рядом, и слово «блеф» в его личном словаре с русскими не сочеталось. Сейчас он искал на моём лице признаки торга — той разумной гибкости, за которую цивилизованные люди прощают друг другу громкие слова, и не находил. А меня он знал отдельно и лучше прочих и знал, что расстояние между моим словом и моим действием короче ствола табельного пистолета.

— Верю, — сказал он без следа недавнего веселья. — В этом и беда, Сашья: тебе я верю. Ты действительно ляжешь тут со всем экипажем. И знаешь, что меня бесит сильнее всего? Что ляжешь ты зря. — Он поднял руку и принялся загибать пальцы, каждый толщиной с поручень трапа. — Считаем вместе. Первое: наши корабли сцеплены, и сцепил нас ты сам. Мои инженеры, к слову, оценили работу твоих швартовых команд — четыре троса, под огнём, в движении. Красиво. Второе: через минуту после моего приказа к твоим тросам добавятся мои собственные, магнитные, штатные. Угадай, зачем.

— Чтобы я не отцепился.

— Чтобы ты не отцепился, не отошёл на разгонную дистанцию и не ударил меня форштевнем ещё раз — теперь уже по-настоящему. Твой красавец крейсер повиснет на моём борту, как рыба на кукане. Я даже имя ему придумаю — надо же будет что-то писать в рапорте о трофеях. И третье. — Он загнул последний палец и этим же кулаком неторопливо постучал по обшивке шаттла. — Подойдут два моих эсминца. У них, в отличие от «Йорктауна», форштевни бронированные — новенькие, заводские, ни разу не пользованные. Они начнут резать твой корпус с двух бортов. Неторопливо. На куски. Твои канониры не смогут даже толком отвечать: я буду слишком близко, ты сам меня к себе привязал. Экипаж погибнет весь, до юнги. — Он раскрыл кулак. — Вот и весь расклад, Александр Иванович. Я предлагаю тебе уйти первым не потому, что испугался, а потому, что не хочу смотреть в иллюминатор, как ты умираешь от моих рук.

— Спасибо. Оценил. Теперь мой расклад. Ты прав во всём: мы сцеплены намертво, таранить тебя я больше не могу, эсминцы разрежут мой крейсер применив за десять–пятнадцать минут. Всё так. Из этого следует одно-единственное действие, и оно старо, как космофлот. Когда два корабля стоят борт к борту и расцепиться не могут, начинается абордаж.

— Абордаж, — повторил Абадайя, словно попробовал