сближение кончалось форштевнем в борту — теперь они убрали себя с доски собственными руками и вернутся нескоро. Идеальные условия, чтобы начать собственную атаку.

Я ещё раз взглянул на строку с названием тяжёлого крейсера в углу тактической карты. Название никуда не делось и означало всё то же.

— Собственную… — Айк осёкся; понимание доходило до него с той же скоростью, что и в прошлый раз, только теперь ему было куда страшнее. — Нет. Нет-нет-нет. Вы не…

— Курс на крейсер, капитан. Идём на таран.

Глава 15

— Дистанция сто двадцать тысяч, сближение устойчивое, — штурман считал вслух так ровно, будто зачитывал прейскурант. За весь поход я не слышал от него ничего, кроме цифр, и начинал подозревать, что цифрами он разговаривает и дома.

— Сто, — добавил он через полминуты. — Девяносто.

Окно для этого броска было выиграно честно: эсминцы уходили по своим широченным дугам, и каждая секунда их красивого, безопасного, недосягаемого полёта работала теперь против них — вернуться к своему крейсеры быстрее чем за четверть часа они не могли при всём желании, а желания там сейчас хватило бы на целую эскадру. Маршевые «2525» держали полную тягу; палуба отзывалась ровной низкой дрожью, обзорные экраны понемногу теряли звёзды — тяжёлый крейсер американцев рос в них с наглядностью, от которой хотелось отодвинуться вместе с креслом.

Айк отреагировал на сближение делом: первым на мостике пристегнулся к креслу-лонжерону, показав время, достойное занесения в корабельные нормативы, и на всякий случай дважды проверил замок.

Есть особый сорт храбрости: человек убеждён, что всё кончится скверно, и всё-таки делает положенное — быстро, точно и по уставу. Пападакис владел этим сортом в совершенстве, поэтому спорить дальше не стал, а ушёл в процедуры, как иные уходят в работу от горя.

— Внимание всем постам, — объявил он по общекорабельной трансляции голосом, в котором паника была отглажена до официального хруста. — Приготовиться к тарану. Задраить переборки по боевому расписанию, экипажу зафиксироваться. — Он снял палец с клавиши и повернулся ко мне: — Вы ведь понимаете, что после этого мой крейсер будет выглядеть как консервная банка, которую открывали ломом? Нос в гармошку, отсеки на списание, и это если повезёт.

— Во-первых, — сказал я, — у «2525» форштевень из нимидийской стали. Ты сам на него не поскупился — из денег, выигранных у Наливайко. Отличное, между прочим, вложение: редчайший случай, когда карточный выигрыш конвертируется в непробиваемость.

— Это не повод проверять его на прочность каждый вторник!

— Во-вторых, посмотри на их нос. Внимательно посмотри.

Айк прищурился, растянул проекцию на пол-экрана — и увидел наконец то, что было видно ещё с подхода: бронированного таранного носа у американца не имелось. Гладкий штатный обвод, гнёзда антенн, обычная обшивка — ни намёка на усиление.

— … Действительно, — пробормотал он с интонацией человека, которому объявили, что страшный счёт выписан не ему. — У них нет тарана. То есть нос есть, но…

— Ответный удар обойдётся твоему крейсеру дешевле, чем ты его уже мысленно оплакал. И в-третьих. — Я выдержал паузу ровно той длины, чтобы Айк успел испугаться заново. — Мы не собираемся таранить его всерьёз.

На мостике стало очень внимательно. Штурман впервые за вахту поднял глаза от пульта. Завадовская повернула голову — на этот раз вместе с бровью. Непонимание в рубке достигло концентрации, при которой его можно было бы сливать в аварийные баки, но вслух не спросил никто: экипаж, минуту назад переспрашивавший каждый второй приказ, нынче ограничился переглядкой. Этот прогресс был оплачен всеми нашими предыдущими манёврами, и я ценил его дороже любых рапортов о боеготовности.

— Семьдесят тысяч, — сказал штурман, вернувшись к цифрам. — Шестьдесят.

Американец на сближении не молчал. Его носовые батареи били теперь в упор, залпы ложились всё чаще и злее, и наше фронтальное поле глотало их, отдавая проценты уже не по одному: Завадовская размеренно называла цифры — восемьдесят девять, восемьдесят семь, восемьдесят четыре. На такой дистанции перестрелка наконец обрела вес, и ещё десяток минут подобного обмена сделал бы цифры по-настоящему неприятными. Десятка минут у американца не было.

— Ход не увеличивать, — приказал я. — По моей команде — снизить.

— Снизить⁈ — Айк дёрнулся против ремней, насколько они позволяли, то есть сантиметра на полтора, но с большим чувством. — Александр Иванович, вот же он! Мы уже почти! Сейчас разорвём ему обшивку, довернём — и…

— Снизить ход, капитан. Повторяю: снизить.

Приказы дважды я повторяю редко, и Айк это знал. Он издал звук, какой издаёт человек, подписывающий заведомо убыточный контракт, и скомандовал:

— Тормозные маневровые — полная тяга! Гасить ход!

«2525» словно споткнулся о невидимый порог. Торможение вдавило нас в ремни; носовые сопла взвыли на полной тяге, гася разбег тысячами тонн встречного усилия. Ремни врезались в плечи, каркасы кресел отозвались скрипом, где-то за переборкой обиженно звякнуло то, что не успели закрепить после прошлого разворота. Американец к этому моменту занимал весь обзорный экран — уже не отметка и не силуэт, а стена металла со швами, заклёпками и потёками эксплуатации: такое видишь только в те несколько секунд, за которые чужой борт становится твоей ближайшей действительностью. Штурман продолжал считать — «двадцать. Пятнадцать. Десять», — и в его прейскуранте впервые прорезалось что-то человеческое: считал он чуть быстрее, чем требовалось.

Удар.

Вместо того чтобы вспороть американца от носа до реакторных, мы тяжело, всем весом, толкнули его — в лучшем случае в десятую часть той силы, на которую пишутся наставления по таранному бою. Хрустнуло и смялось — у них: носовые отсеки американца сложились внутрь на глубину пары переборок. Нам достался длинный гул по корпусу, посыпавшийся с креплений мелкий инвентарь и одна сорванная антенна.

— Доклад по носу! — крикнул Айк.

— Форштевень цел, деформаций нет, — отозвался пост живучести с лёгким недоверием к собственным приборам.

У американца дела обстояли заметно хуже. По его носу расползлось тёмное пятно смятого металла, из разорванных магистралей коротко ударило облачко замёрзшего пара и тут же осеклось — аварийные переборки у них сработали штатно. Завадовская доложила, что внутренние аварийные частоты противника вспыхнули все разом; в переводе с радиотехнического это означало, что в ближайшие минуты экипажу тяжёлого крейсера будет чем заняться помимо нас.

— Тросы, — сказал я. — Магнитные, все четыре. Крепим намертво.

На мостике сделалась пауза длиной ровно в один недоверчивый