выводит противника из строя за миг. Кто, ты говоришь, дал его тебе для меня?

Прохоров задумался. Почесал в затылке. Потряс головой. Опять почесал в затылке и даже постучал по лбу. Но информацию о том, кто ему передал зелье для меня, он так и не смог извлечь из собственной головы.

— Я его пил, это зелье, — убежденно сказал он. — Оно увеличивает источник. Я прям почувствовал, как он вырос. А это я попросил для тебя.

— Большое спасибо, Гриша, за заботу.

Он опять посмотрел на распростертого паука, чуть покачнувшись, сел рядом с ним и сказал:

— Гриша, как же так? Я не хотел. Гриша, ответь что-нибудь…

— Ты ему прожег все внутренности. Он не работает, в отключке. Не трогай его на всякий случай.

— Как же так… Как же так… — Прохоров закачался, сидя на корточках и схватившись за голову, настолько сильно, что я забеспокоился, что он может упасть. — Петь, ты сможешь его починить?

— Посмотрим. Пока нужно понять, что вообще случилось. У тебя вытрезвляющее зелье осталось? Или всё ушло на знакомство с группой?

— Осталось.

Он энергично кивнул, опять чуть не свалившись на пол, но искать зелье не полез — решил, что мне достаточно самого факта.

— Так выпей, чтобы мы с тобой могли нормально говорить.

Прохоров зашарил по карманам и извлек еще один пузырек, но тут уж проснулась либо паранойя, либо интуиция. Я забрал у него пузырек и сказал:

— Так, знаешь что. Лучше тебе не потреблять те зелья, что принес с собой из загула. У тебя в комнате запасы есть?

— Есть, — согласился он. — Счас.

Он с трудом встал и, пошатываясь, пошел в свою комнату. Я повертел в руках пузырек, открыл пробку и осторожно понюхал, разгоняя рукой воздух над флаконом. Пахло точно не вытрезвляющим зельем. При этом запах был на редкость приятный, похожий на аромат летнего цветочного луга. Такому запаху хотелось довериться и выпить безо всякого сомнения. Будь я тоже после встречи с одногруппниками — хлебнул бы не задумываясь.

Несогласованно работают. Неужели не удалось никого подсунуть в нашу группу? Но уж проследить, пошел я с группой или нет, могли бы. Или решили, что я возьму любое зелье из рук друга, убежденного, что дарит мне редкую возможность? Потом друг выпивает «вытрезвляющее» зелье и сваливается рядом со мной. Два трупа — и никаких следов. А уж как радовалась бы княгиня «двойному самоубийству», каких бы гадостей она наговорила для вящего удовольствия наших противников. Расследование бы спустили на тормоза. Наверняка спустили бы.

Выпил бы я или нет, если бы 001 не дернул хозяина, заставив расплескать зелье? Не знаю. Запах у зелья расслабляющий, неопасный. Прохоров утверждал, что такое пил и увеличил источник. Но Наташа не предупреждала об опасности, а привычки тащить подозрительные зелья в рот у меня нет, так что, похоже, вероятность того, что это покушение удалось бы, стремилась к нулю.

Встает вопрос: заявлять или не заявлять о покушении? Сдается, концов не найдем, и если кого обвинят, то только Прохорова. И всё же стоило сначала с ним поговорить, а уже потом решать, привлекать или нет полицию. Пока я склонялся к тому, чтобы не привлекать. Но если Прохоров точно скажет, кто ему выдал отраву, стоит сделать заявление.

— Хикари говорит, у нас новый злоумышляющий? — озабоченно спросил появившийся Валерон. — Но не Прохоров же.

— Не Прохоров. Его использовали. Хотели, чтобы я выпил вот это дерьмо, что нынче на пауке, и умер.

А ведь ядреное зелье мне пытались подсунуть. 001 продолжал валяться на полу, разбросав лапы и показывая всем желающим прожженные дыры на корпусе, выглядевшем изъеденным какой-то убойной кислотой. При этом в воздухе ничем едким и неприятным не пахло, я наклонился к металлическому телу и констатировал, что при использовании запах ничуть не изменился и всё так же казался взятым прямиком с цветущего луга.

— Плохое зелье. Темное, — неожиданно сказала Хикари. — Плохой человек делал. С дурными мыслями.

— Если ты можешь это определить, почему не сказала сразу? — возмутился Валерон. — А если бы Петя умер?

— Я не чувствую через стекло, — смущенно пояснила Хикари. — Только когда зелье вот так разлито.

— А если вытащить пробку? — заинтересовался я.

Потому что подозревал, что покушения такого рода пойдут и дальше, а значит, зельями лучше не пользоваться никакими. Я ими и раньше не злоупотреблял, а теперь вообще не стану близко подходить. Но в доме находился я не один.

— Попробовать надо.

Но попробовать мы не успели. Вернулся Прохоров, не просто протрезвевший, но и облившийся холодной водой, чтобы взбодриться. Волосы его были мокрыми и стояли дыбом, а сам он выглядел белым, как стена — обливание не особо помогло успокоиться.

— Петь, это что, я тебя чуть не убил? — в ужасе спросил он.

— Ты и себя чуть не убил, — добавил я. — В твоем флаконе тоже было не вытрезвляющее зелье. — Откуда это у тебя? Кто из группы дал?

— Не помню, — признался Прохоров. — Разговор помню. Как мне давали зелье и я его опробовал, помню. И что результат был — тоже помню. Но когда пытаюсь вспомнить, кто дал, в голове полнейшая пустота. Вместо лица и фигуры — темное пятно.

— У вас на знакомстве была вся группа?

— Вся, — подтвердил Прохоров. — Но к нам и другие алхимики подходили, знакомились. Старшекурсники. Такая толпа новых лиц, я и не запомнил толком никого. Только общее ощущение, что все хорошие.

— Не такие уж они и хорошие, — тявкнул Валерон, — если хотели тебя убить. Давай напрягай мозги, вспоминай, кто тебе дал зелье.

— Я ж говорю — не помню. Разговор помню, чувство, что зелье полезно и его надо дать Пете, — помню. А вот ни лица, ни голоса не помню, — в отчаянии сказал Прохоров.

— Навык, — уверенно тявкнул Валерон.

— Причем вряд ли такой был у первокурсника, — дополнил я. — Скорее кто-то к вам подошел, влился в компанию.

— Втерся в доверие, — вторил Валерон. — И совершил злоумышление. Мы должны знать кто. Потому что чисто теоретически злоумышляющими можно считать всю группу, потому что не пресекли…

Он выразительно на меня посмотрел.

— Тогда и Григория нужно считать злоумышляющим.

— Нет, он пострадавший, — уверенно