— У нас посетитель, — объявляет Неззар; его массивная фигура заполняет дверной проем. Его змеиная нижняя половина движется в паттернах, которые, как я уже усвоила, указывают на беспокойство, хотя голос остается размеренным. — Человеческому исследователю предоставлен временный доступ. Его опыт в области гибридных растительных соединений требуется для санкционированного Советом проекта.

Я с нарочитой осторожностью отставляю молекулярный анализатор, изо всех сил стараясь сохранить нейтральное выражение лица.

— Еще один человек? Здесь?

— Твой бывший научный руководитель, — отвечает Неззар; золотые глаза следят за моей реакцией с пугающей интенсивностью. — Доктор Малкольм Рид.

Это имя бьет меня, как физический удар. Малкольм Рид — мой наставник до Завоевания, тот, кто помог мне получить должность в исследовательском центре, тот, кто, как я всегда верила, тайно поддерживал людей, борющихся за сохранение достоинства под властью нагов.

— Почему? — выдавливаю я; мысли лихорадочно перебирают варианты.

— Совет Девяти одобрил совместную инициативу по пространственной гибридной флоре. Его квалификация… уникальна. — Раздвоенный язык Неззара пробует воздух между нами, ощущая эмоциональный каскад, который я не в силах скрыть. — Ты будешь ассистировать во время его консультации.

Это не просьба. Несмотря на нашу постепенно развивающуюся динамику с момента известия о беременности, авторитет Неззара остается абсолютным за пределами наших личных покоев.

— Когда? — спрашиваю я, стараясь звучать лишь любопытной, а не отчаянно обнадеженной.

— Сейчас. — Его чешуя слегка мерцает в свете лабораторных ламп. — Оденься соответствующе. Ты представляешь мою территорию.

Предоставленная одежда — это не мой обычный практичный лабораторный наряд, а нечто более формальное: ткань, которая скорее подчеркивает, чем скрывает мое меняющееся тело. Послание яснее некуда: меня должны выставить напоказ как присвоенную омегу, вынашивающую потомство стража территории. Живое доказательство статуса и мужской силы Неззара.

Центральный зал для встреч кажется огромным после месяцев пребывания в наших покоях и лаборатории. Специализированное освещение демонстрирует впечатляющие ботанические образцы вдоль стен — расчетливая демонстрация научных достижений и территориальных ресурсов Неззара. Каждая деталь транслирует доминирование.

Когда входит Малкольм в сопровождении двух стражей-нагов, чьи специализированные узоры чешуи указывают на военную модификацию, я едва узнаю его. Вдумчивого исследователя, когда-то направлявшего мои занятия, сменил кто-то изможденный и усохший, его некогда точные движения теперь полны неуверенности. Но его глаза — они всё еще хранят тот проницательный интеллект, методично и тщательно всё каталогизирующий.

— Доктор Уилсон, — формально приветствует он, хотя я улавливаю его минутный шок, когда он замечает мое положение. — Вы выглядите… хорошо.

— Доктор Рид, — отзываюсь я, остро осознавая беспокойное движение Неззара за моей спиной. — Добро пожаловать в исследовательский комплекс.

Последующие формальности кажутся бесконечными: обмен спецификациями проекта, установление параметров исследования, переговоры о распределении ресурсов. На протяжении всего этого я чувствую внимание Неззара на себе, как физическое прикосновение; его хищные чувства отслеживают каждую мою реакцию на эту неожиданную связь с моей прошлой жизнью.

Когда раздается сигнал тревоги, внимание Неззара переключается.

— Нарушение границы, — объясняет он; чешуя вдоль его плеч идет рябью. — Незначительное, но требующее моего непосредственного внимания. Продолжайте предварительное обсуждение. Я скоро вернусь.

В тот момент, когда дверь зала герметично закрывается, поведение Рида меняется. Он приближается с решительной целеустремленностью; его глаза мечутся между устройствами наблюдения, пока он понижает голос до едва слышного шепота.

— Мы искали тебя месяцами, — шепчет он; слова сыплются одно за другим. — После того как ты пропустила свою третью поставку припасов, мы поняли, что что-то случилось. Мы наблюдали, ждали возможности…

— Малкольм, — перебиваю я, обретая голос сквозь шок. — О чем вы говорите?

Его взгляд многозначительно опускается на мой живот, прежде чем снова встретиться с моим.

— Мы можем вытащить тебя, — шепчет он, постоянно поглядывая на дверь. — Мы разработали соединения, которые могут нейтрализовать зависимость от яда. Это будет нелегко, но это возможно.

Надежда вспыхивает во мне, как летняя молния: побег из плена, из сложного эмоционального клубка, в который я сплелась со своим похитителем, от биохимических уз, сковывающих меня эффективнее любых физических пут. Три месяца назад я бы ухватилась за этот шанс без вопросов.

Но сейчас…

— Как? — спрашиваю я голосом настолько тихим, что его едва улавливает даже мой обостренный слух.

— Через три недели. В графике смены охраны есть уязвимость. У нас готов специализированный транспорт. — Его пальцы замирают рядом с моими, останавливаясь в миллиметре от прикосновения. — Соединения будут болезненными — ломка всегда такая, — но они очистят твою систему от влияния нагов. Мы можем удалить все следы заражения, — его взгляд намеренно опускается на мой живот, — и вернуть тебя к тому, кем ты была раньше.

Клинический эвфемизм поражает меня с неожиданной силой. Удалить все следы заражения. Стерильные слова для прерывания беременности прорезают мою научную отстраненность с неожиданной резкостью.

Мои руки инстинктивно движутся, чтобы защитить живот — жест, который я не инициировала сознательно. Гибридный ребенок, растущий внутри меня, символизирует плен, да — но также и нечто научно выдающееся. Эмбрион демонстрирует паттерны развития, которые могли бы произвести революцию в нашем понимании межвидовой совместимости, адаптации, которыми ни люди, ни наги не обладают по отдельности.

Но заставляет меня колебаться не только академическое восхищение. Что-то первобытное и яростное поднимается при мысли о том, что кто-то угрожает этой жизни, соединенной с моей. Защитный инстинкт, который я никогда не ожидала испытать к ребенку, зачатому в плену.

— Малкольм, — начинаю я, не уверенная, что вообще собираюсь сказать, когда дверь плавно открывается.

Неззар заполняет дверной проем; его мощная фигура внезапно кажется еще более внушительной, чем раньше. Хотя выражение его лица остается контролируемым, то, как его чешуя мерцает от едва сдерживаемого напряжения, говорит мне всё: его обостренные чувства уловили, что что-то не так. Едва заметное изменение в его позе и то, как его мощные кольца плотнее прижимаются к полу, сигнализируют о подозрении яснее любых слов.

— Вопрос безопасности решен, — объявляет он; золотые глаза переводят расчетливый, оценивающий взгляд с Рида на меня. — Нам следует продолжить обсуждение параметров проекта.

Рид отстраняется; профессиональная маска возвращается с привычной легкостью.

— Разумеется. Я как раз обсуждал некоторый исторический контекст исследований с доктором Уилсон.

Остаток консультации проходит в мучительном напряжении. Я заставляю себя сосредоточиться на технических деталях, внося уместный вклад и при этом тщательно избегая многозначительных зрительных контактов с Ридом. На протяжении всей встречи осознание того, что Неззар следит за мной, ощущается почти как физическое прикосновение — его кольца изредка задевают меня: это выглядит небрежно, но транслирует безошибочное чувство собственничества.

Когда Рид наконец уходит в сопровождении тех же стражей, что привели его, тишина между мной и Неззаром натягивается, как струна. Я занимаю себя организацией исследовательских