— без перстней, без серебра, без герба. Простую ладонь отца.

— Я здесь, — сказал он.

Каэль шевельнул губами.

Звука почти не было. Но Элиана различила:

— Эли…

— Я здесь.

— Холодный… дракон…

Арман напрягся всем телом.

— Что он сказал?

— Не сейчас.

— Элиана.

— Не сейчас, — повторила она жёстче. — Он не свидетель на совете. Он ребёнок, который едва дышит. Будете вырывать из него слова — потеряете то немногое, что мы удержали.

Арман отступил.

Это далось ему трудно. Но он отступил.

Мира тихо спросила:

— Может, перенести его наверх? Там теплее.

Элиана подумала. Наверху была спальня, но узкая лестница, лишнее движение, риск потревожить. Здесь — стол, воздух, всё под рукой. Нет. Сейчас нельзя.

— Останется здесь. Но нужно убрать скамью с вещами дальше и закрыть входную дверь. Если кто-то из дворца приехал следом, не пускать.

Арман посмотрел на стражника.

— Рен, к воротам. Никого без моего приказа.

Стражник — Рен — поклонился и вышел.

Элиана услышала в его имени что-то новое, ещё не введённое в их тесный круг, но не стала задерживаться на этом. Мир расширялся сам, как только в нём появлялись люди, которым приходилось выбирать сторону.

Каэль провалился в тяжёлый сон. Не спокойный, но уже не опасно проваливающийся. Элиана сидела рядом, отслеживая дыхание, цвет лица, движение тёмных линий. Арман стоял у стены, потому что она не позволила ему нависать над столом. Мира время от времени меняла воду, приносила ткань, убирала лишнее, и каждый её шаг был тише обычного.

Через некоторое время Арман сказал:

— Он начал хуже себя чувствовать после того, как Селеста пришла к нему.

Элиана не подняла головы.

— Что именно было?

— Она сказала, что хочет помириться с ним. Что он должен принять её, потому что ты… — он замолчал.

— Потому что я ушла?

— Потому что ты больше не часть дома.

Элиана почувствовала, как пальцы сами сжались на краю стола.

Каэль, маленький Каэль, которому она оставила записку, проснулся и услышал, что она больше не часть дома. Возможно, что она не вернётся. Возможно, что его просьба ничего не значит, потому что взрослые уже всё решили.

— Продолжайте.

— Он заплакал. Не громко. Просто отвернулся. Селеста сказала, что ребёнку нужно привыкать к новой семье. Потом совет настоял на браслете. Терион сопротивлялся, но Рейвен сказал, что мягкость уже едва не погубила наследника.

— Мягкость, — повторила Элиана.

Она почти физически ощутила этот дворцовый холод: ребёнок плачет, потому что скучает и боится, а взрослые называют мягкостью единственное, что помогало ему дышать.

— Потом Каэль начал звать тебя, — сказал Арман. — Сначала тихо. Потом сильнее. Селеста сказала, что ты привязала его к себе.

Элиана закрыла глаза.

“Когда он начнёт звать мать, тень станет голоднее.”

— Что было дальше?

— Знак потемнел. Браслет нагрелся. Терион велел снять, Рейвен запретил. Я снял сам. Но стало поздно. Он перестал отвечать. И тогда я…

Он снова замолчал.

— Тогда вы привезли его сюда.

— Да.

— Тайно.

— Да.

— Без Селесты.

— Да.

В этих коротких ответах было больше признаний, чем в любой длинной речи.

Элиана наконец посмотрела на него.

— Она знает?

— Что я здесь? Нет.

— Узнает.

— Вероятно.

— Тогда к утру у ворот будет не один стражник, а половина вашего совета.

— Я разберусь.

— Вы уже разбирались.

Он принял и этот удар, хотя челюсть сжалась.

Каэль чуть пошевелился. Элиана сразу наклонилась к нему. Мальчик не проснулся, но его рука скользнула по ткани, будто что-то искала. Элиана дала ему пальцы. Он сжал их слабее, чем раньше, но сжал.

Арман смотрел.

— Он искал твою перчатку во дворце, — сказал он.

Элиана замерла.

— Что?

— Проснулся. Искал. Нира дала ему записку. Он держал её, пока не пришла Селеста.

— Она забрала?

Арман молчал.

У неё внутри поднялся холод.

— Арман.

— Сказала, что ребёнку нельзя цепляться за ложные обещания.

Элиана медленно повернула к нему голову.

— И вы позволили?

Он резко ответил:

— Меня не было в комнате.

— Удобно.

— Элиана…

— Нет. Не сейчас. Не говорите так, будто моё имя может сделать ваше отсутствие менее важным.

На этот раз в его глазах вспыхнула не злость. Вина. Настоящая. Резкая, плохо скрытая, почти невыносимая для него самого.

— Я вернул записку, когда узнал.

— А перчатку?

Пауза.

— Она исчезла.

Элиана посмотрела на спящего Каэля. Вот откуда. Не просто обряд, не просто браслет, не просто Селеста. У мальчика забрали единственную вещь, за которую он держался, когда просил её не уходить.

— Вы понимаете, что для него это было? — спросила она тихо.

— Теперь понимаю.

— Нет, Арман. Теперь вы видите последствия. Понимание придёт позже, если вы не сбежите от него в гнев.

Он отвернулся к окну.

За стеклом начинала светлеть ночь. До утра оставалось немного. Слишком мало, чтобы решить хоть что-то. Слишком много, чтобы бездействовать.

Элиана попросила Миру принести тетрадь Иларии.

Арман резко повернулся, когда увидел старую обложку.

— Это её?

— Да.

Он протянул руку, но Элиана не отдала.

— Не трогайте.

— Это записи моей жены.

— Вашей первой жены. И сейчас они у меня, потому что ваш род уже однажды спрятал их так хорошо, что вы ничего не знали о комнате с именем собственного сына.

Его лицо стало жёстким, но он не стал отнимать.

Она открыла нужную страницу и показала строки о серебряных печатях, чёрной чешуе и чужой тени. Арман читал молча. Глаза его двигались медленно, будто каждое слово приходилось вырывать из старой боли.

— Я не видел этого, — сказал он.

— Верю.

Он поднял взгляд.

Элиана сама удивилась, что сказала это. Но это было правдой. Сейчас она верила, что он не видел. Иначе этот человек, при всех своих ошибках и жестокости, не позволил бы годами делать это с сыном.

— Но вы верили тем, кто мог видеть, — добавила она.

Его плечи едва заметно опустились.

— Рейвен.

— Возможно.

— Совет.

— Возможно.

— Селеста.

Он произнёс её имя так, будто оно обожгло язык.

Элиана закрыла тетрадь.

— Я не знаю, какую роль играет Селеста. Но каждый раз, когда рядом появляются её вещи, её знаки или её решения, Каэлю становится хуже. Это факт.

— Она моя истинная.

Слова прозвучали уже не как утверждение. Как последняя попытка удержаться за объяснение, которое ещё вчера было удобным.

Элиана посмотрела ему прямо в глаза.

— Тогда ваша истинная должна радоваться, если мы уберём всё, что вредит вашему сыну.

Он долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Ты думаешь, связь ложная.

— Я думаю, что эту мысль вы уже сами допустили. И именно поэтому злитесь не на меня.

Арман отвернулся.

Молчание стало тяжёлым, но не пустым. В нём что-то менялось. Не между