К вечеру пришёл второй.

Мужчина в форме городской стражи. Молодой, высокий, с лицом человека, который очень не хотел заходить в проклятый дом, но ещё меньше хотел идти к начальству в таком виде. Его рукав был разорван, на плече темнел след от магического всплеска — не страшный на вид, но болезненный. За ним стоял мальчишка-подмастерье и таращился на старую лечебницу с восторгом и ужасом.

— Мне сказали, тут принимают, — сказал стражник и тут же добавил: — Если нет, я уйду.

— Кто сказал? — спросила Элиана.

— Женщина с ребёнком. На рынке всем сказала.

Мира тихо произнесла за спиной:

— Быстро.

Элиана посмотрела на стражника.

— Заходите. Но если вы упадёте в обморок от страха перед пылью, поднимать вас будет некому.

Он моргнул, потом неожиданно усмехнулся.

— Я постараюсь держаться, леди.

С ним было проще. Он пытался шутить, чтобы не показывать боли, и постоянно извинялся за грязные сапоги. Элиана не делала ничего сложного и опасного. Осмотрела повреждённое место, убрала то, что мешало, попросила не размахивать рукой ради храбрости и дала ему посидеть, пока лицо перестало быть серым.

— Платы у меня нет, — сказал он, уже уходя. — Но я могу завтра принести дров. Тут у вас холодно, как в караульне после проверки.

— Дрова подойдут.

Он замялся у двери.

— Вы правда бывшая герцогиня Вейр?

Мира замерла.

Элиана спокойно вытерла руки о полотенце.

— Правда.

— А правда, что вы вцепились в наследника и не отдавали его лекарям?

— Нет.

Стражник кивнул, будто именно этого и ждал.

— Я так и сказал. Люди врут слишком красиво, когда правда им неизвестна.

Он ушёл, оставив после себя обещание дров и более ценную вещь — первый слух, который мог оказаться не против неё.

На следующий день пришла девочка.

Её привела бабушка — сухонькая, строгая, с корзиной в руках. Девочка прятала ладонь в переднике. На коже был след от магического ожога, полученного, как выяснилось, когда соседский мальчишка играл с дешёвым световым камнем. Бабушка не плакала, не умоляла, не называла дом проклятым. Только сказала:

— Если вы берёте яблоками и дровами, у меня есть ткань. Хорошая. Почти новая.

— Сначала посмотрю девочку, — ответила Элиана.

Девочка оказалась храбрее взрослых. Села на стул, вытянула руку и спросила:

— Вы правда жили во дворце?

— Правда.

— А почему ушли?

Мира за спиной резко закашлялась.

Элиана присела перед девочкой, чтобы не смотреть сверху вниз.

— Потому что иногда из очень большого дома нужно уйти, чтобы открыть свой.

Девочка подумала.

— Этот страшный.

— Значит, будем делать нестрашным.

— Я могу нарисовать цветы на стене?

Элиана посмотрела на закопчённую, облупившуюся стену кабинета. Потом на бабушку. Та поджала губы, но в глазах у неё мелькнуло облегчение.

— Можешь, — сказала Элиана. — Только не на той, что осыпается. Мира покажет.

К вечеру на стене приёмной появились первые кривоватые цветы.

Яркие, неровные, живые.

Элиана стояла напротив них и вдруг поняла, что лечебница перестала быть только местом чужой смерти. В ней снова звучали шаги. Детские голоса. Вздохи матерей. Ругательства Миры на неподатливые ставни. Скрип ведра. Стук дров, которые стражник действительно принёс утром и сложил у стены, старательно избегая смотреть на дверь в подвал.

Люди всё ещё боялись.

Они входили осторожно, оглядывались, спрашивали шёпотом, правда ли здесь умерла первая леди Вейр. Кто-то уходил с порога. Кто-то крестил пальцы странными местными знаками. Кто-то спрашивал, не будет ли у бывшей герцогини слишком дорого. Элиана отвечала одинаково спокойно: кто может — приносит еду, дрова, ткань, помощь по дому. Кто не может — пусть всё равно приходит, если ребёнку плохо.

Так о ней и заговорили.

Сначала — как о безумной бывшей жене дракона, сосланной в проклятую лечебницу.

Потом — как о странной леди, которая не брезгует брать плату картофелем и сама открывает двери.

Потом — как о докторе.

Это слово пришло не сразу. Его принесла Тая, стоя на рынке с корзиной зелени и рассказывая соседкам, что “леди не читала заклинаний, не ругалась и не потребовала серебра, а просто посмотрела на ребёнка так, будто он человек, а не помеха”. Стражник добавил в караульне, что у бывшей герцогини язык острый, но руки спокойные. Девочка с цветами на стене сказала всем, что в проклятой лечебнице теперь можно рисовать.

К третьему дню Мира поставила у входа старую доску и вывела на ней мелом:

“Лечебница открыта. Стучать громко. Бояться по желанию.”

Элиана посмотрела на надпись и не выдержала:

— Мира.

— Что?

— “Бояться по желанию”?

— Люди всё равно боятся. Пусть хотя бы знают, что это не обязательно.

Спорить было невозможно.

По вечерам, когда поток людей стихал, Элиана возвращалась к тетради Иларии.

Она читала медленно, осторожно, с ощущением, что каждая строка может быть ловушкой. Записей было мало. Слишком много вырвано. Но даже оставшегося хватало, чтобы тревога росла.

“Чёрная чешуя в кольце не принадлежит дому Вейр.”

“Если тень примет форму дара, ребёнок поверит, что боль приходит от любви.”

“Арман слишком доверяет тем, кто говорит о пользе рода.”

“Я спрятала комнату. Если однажды другая женщина найдёт её, значит, кровь всё ещё зовёт не тех, кто сильнее, а тех, кто слышит.”

Эта строка не давала Элиане покоя.

Другая женщина.

Илария писала не просто для себя. Она писала для той, кто придёт потом. Для Элианы? Для прежней Элианы? Для неё, Лилии, чужой души в чужом теле? Думать об этом было страшно. Но ещё страшнее было не думать.

Она несколько раз возвращалась в подвал. Дверь с именем Каэля открывалась только её ключом и только после прикосновения к знаку. Детский контур появлялся не всегда. Иногда комната была просто комнатой. Иногда тихий всхлип звучал, когда Элиана брала тетрадь в руки. На третий вечер она заметила на стене, за потемневшим рисунком башни, тонкую щель. Там был спрятан ещё один лист.

На нём была всего одна фраза:

“Когда он начнёт звать мать, тень станет голоднее.”

Элиана сидела в подвале с этим листом в руках, и холод поднимался по ногам.

Каэль назвал её мамой.

Неужели это тоже было частью проклятия? Или, наоборот, его попыткой вырваться из него? Что значило “звать мать” — Иларию, прежнюю Элиану, её? И почему тень должна стать голоднее?

Она не знала.

И не могла спросить Армана.

Письма из дворца не приходили.

Ни слова о Каэле. Ни распоряжений. Ни благодарности. Ни угрозы. Тишина. Такая плотная, что Мира к концу третьего дня начала чаще смотреть на дорогу.

— Не нравится мне это молчание, — сказала она, запирая на ночь входную дверь.