и тут неизвестно, зачем на Марс, потому что Танька знала доподлинно: у всех ее одноклассниц бывали в жизни грустные истории, рассказывать о которых можно, только если ты – жертва, тебя нагло бросили и ты теперь перевязываешь бинтами порезанные вены, потому что в любом другом случае эти истории выглядят глупо и позорно. Но это одноклассницы, а это Танька, и ей надо было прийти – и не нарваться на неприятности.

– Вегас! – Антоха оперся руками на парты и выпрыгнул прямо к доске. – Ну ты вообще даешь! Полчетверти проболела! Я уже даже собрался к тебе, прикинь? Мать говорит, чего ты к Тане не сходишь, вот в нашем детстве мы всегда к больным одноклассникам ходили, и я уже почти пришел, но ты выздоровела!

– Так всегда – не дают тебе делать добрые дела, бедняжка! – съехидничала Боярышева. – Тань, я тебе писала все время, ты чего в сеть не выходила?

– Писала-писала. Писательница ты, Боярышева! – Антоха уселся на парту и снисходительно посматривал на обеих. – Нет бы к подруге сходить, апельсинов принести, за жизнь поболтать. А ты все пишешь. Совсем в своих этих смартфонах обнаглели, живых людей вокруг себя не видят.

– Ой, ладно, ты много видишь вокруг себя.

– Я тоже немного. Вот Вегас видит. Правда, Вегас?

– Отвянь, Антоха. Я только пришла, а ты мне уже надоел.

Танька тайком перевела дух. Все по-прежнему. Если кто что и знал, то вежливо помалкивал. Таньку охватило чувство всепоглощающей любви к одноклассникам. Осталось увидеть Волкова и понять, как на это отреагировать. Раньше было известно как – волноваться и замирать от счастья. А теперь?

Она поднималась по лестнице из столовой, когда одиннадцатый класс в полном составе спускался в актовый зал – их муштровали к последнему звонку, на котором зачем-то нужно было танцевать вальс. Странная традиция для бабушек и директрисы. Волков шел последним. Лицо его и вправду цвело всеми цветами радуги в тех местах, куда приложились Лёхины кулаки, и Танька вдруг испугалась, что Волков сейчас даст ей сдачи.

– Привет, Таня, – сказал он первым. – Я познакомился с твоим парнем. Хороший парень, передавай ему привет.

И ушел.

Танька поднялась на свой этаж и села на подоконник. Как странно. Как будто ничего не было. Совсем ничего. Внутри ничего не дрожало, не екало, не опускалось вниз и не подкатывало к горлу, и было так тихо, так пусто, что даже обидно – неужели любовь и обида проходят бесследно? Они прошли действительно бесследно, если не считать синяков, но и они были не у Таньки.

И еще подумалось – как несправедливо. Когда у нее не было парня, ее можно было мешать с грязью, использовать, можно было играть с ней, не обращая внимания на чувства. И вот парень есть, да еще какой – в морду дал. И сразу появилось уважение. Неужели люди понимают только силу? Неужели Волков понимает только силу? Как она могла любить его столько времени?

Про Лёху она не думала. Наверное, это была не любовь. Наверное, это как раз и было то, что называлось «твой парень». Типа как твоя нога или твой мизинец. Никто же не думает, волнуясь и замирая, про свой мизинец. Он просто есть, и он именно твой.

* * *

«Женщина побелела и выронила чашку. Я недоумевал.

Ее муж – его знал весь город, когда-то он был самым лучшим в городе кузнецом, а в те дни он сам становился к горну уже редко, на него работали три парнишки, и они снабжали весь город коваными решетками и ажурными калитками – увел детей и сам скрылся в комнатах, а мы остались сидеть за столом, и она рассказала мне свою историю.

Эта женщина – она была ваша мать. То есть королева. Не знаю никаких подробностей ее жизни во дворце, знаю только, что однажды она ушла от короля к кузнецу, который ставил в замке фонари – большие металлические розы на тонких, слегка изогнутых железных ногах. Эти фонари переплавили на следующий же день после того, как королева ушла, но, говорят, красота была сумасшедшая.

Никто в городе королеву в лицо не знал. Без грима, без метровой прически на голове, без кринолинов и бриллиантов она совсем не производила впечатление королевы. Да и уходила она очень тихо: просто однажды утром сказала королю, что больше его не любит, а любит кузнеца, что жить во лжи она не сможет, что детей заберет с собой и больше из дворца не возьмет ничего. Это было за завтраком, и никого больше в комнате не было.

Тогда король – после двадцати минут полного молчания – сказал, что дочери останутся в замке, что он не сможет им объяснить, что произошло, и ему придется заточить их в башни до совершеннолетия, и пусть они до этого времени полностью определятся со своей мечтой и только потом выходят замуж, чтобы не метаться туда-сюда и не ломать жизнь несчастным мужчинам. Но можно обойтись и без этого, если королева останется.

Но королева не могла остаться, потому что, сказала она, если выбирать жизнь во лжи или жизнь в любви, нужно выбирать любовь. Я бы ненавидела своих дочерей всю жизнь до смерти, потому что считала бы, что убила свою любовь ради них. В конце концов, жить в замке принцессами при любящем отце – это не так уж и плохо, а башня до восемнадцати лет – это даже полезно молодым девушкам.

И король сказал, что ничего объяснять дочерям не будет, потому что не знает, как можно выразить словами происходящее, а соседям и родне скажет, что королева скоропостижно умерла, это же узнают и дочери, когда по совершеннолетии их выпустят из башен и отвезут каждую в свое герцогство, дадут слуг, нагрузят возы золотом и подберут подходящих женихов – в полном соответствии с теми витражами, которые они выложат в своих комнатах. В одиночестве и уединении они обязательно выложат свою мечту – останется только воплотить ее в жизнь.

И королева сказала, что она не очень понимает взаимосвязь, но сердце ее разрывается от боли, тоски и любви и она принимает любое решение короля, лишь бы оно освобождало ее и не вредило детям.

И она ушла.

Но счастливой жизни у нее не вышло, потому что теперь она иногда ненавидела мужа и сыновей, потому что из-за них была навсегда разлучена с дочерьми, и новый муж все видел и все понимал, но ничего не мог поделать.

Она много раз ходила во дворец, но ее не пускали, потому что туда вообще не пускали никаких женщин, кроме молочницы и прачки, и