class="p1">Там, в Сибири, он начал плотничать – и хороший, надо сказать, плотник из поэта вышел. Шли к нему люди рекой: талантливый был этот новый плотник, с огоньком, на каждой банальной табуретке какую-нибудь финтифлюшку вырежет, так что уже и не табуретка у тебя, а царский трон. Собрали денег, поставили дом – участок дали им за рекой, пни от сосен и пихт – в четыре обхвата. Дубовка их сам выкорчевал, доски на спине через реку перенес. Потом через тайгу в питомник за яблонями сходил. Получился дом и сад.

Даже жалко было оставлять, как началась реабилитация. Через почти тридцать лет приехал в Минск – и там ему выдали его дело. Ознакомиться. Потому как реабилитирован был целиком и полностью из-за отсутствия состава преступления. Но ум отказывался понимать: тридцать лет – ни за что? Как такое может быть? Тридцать лет, четыре суда, четыре приговора – ни за что?

Ну и почитал. Друзья, знакомые, те, которые в глаза захлебывались от восторга, те, которым помогал, не думая, которых чуть ли не за ворот тащил в большую литературу, теперь, между прочим, большие чиновники, при квартирах-машинах-премиях-орденах, хорошим литературным языком доносят. И подписи твердые, красивые, писательские – не под пытками писали, в уютных креслах.

И самое больное – брат.

С ужасом переворачивал страницы – а вдруг и Марылькина подпись где-нибудь будет стоять?

Нет, не стояла.

* * *

Как добрались до Малиновки, Танька не помнила и три дня после этого тоже не помнила, потому что три дня у нее шпарила температура под сорок, и докторша отчитывала маму: «Что ж вы антибиотики не допиваете, вам же сказано было, семь дней, вот теперь имеете рецидив, и он пострашнее первого будет, с антибиотиками не шутят, вы же вроде должны знать, как так?»

Лёха тягался в Малиновку каждый день как на работу, привозил никому не нужные апельсины, сидел рядом с Танькой и время от времени уходил на кухню пить с Танькиной мамой чай и вести глубокомысленные разговоры.

Через три дня глубокомысленные разговоры стали возможны и с самой Танькой.

– Я в школу больше не пойду, – сказала она утром четвертого дня. Было воскресенье, и Лёха приехал с утра.

– Ну ты странная. До этого ж ты ходила – и ничего. Тебе разве кто-нибудь что-нибудь говорил? Смеялся в лицо? Подкалывал? Знаешь, там большинство тех, кто читает, на самом деле нормальные люди. Все понимают.

– Если они нормальные, чего читают тогда?

– Тань, ну это же как книжка. Интересно – вот и читают. Ты ж тоже книжки читаешь, а там не всегда все в мармеладе.

– Книжки – это не то. Это про мертвых.

– Ну ты даешь. Это всегда про живых.

– Ладно, черт с ним. А как мне теперь всем им в лицо смотреть?

– Слушай, а что поменялось? Ничего не поменялось. Просто ты теперь все знаешь. А он – ничего не знает. Преимущество на твоей стороне. Ты теперь так можешь его сделать – на всю жизнь запомнит.

– Я ничего не хочу. Я хочу забыть, что он существовал.

– Ну это ты зря. Зло должно быть наказано, и сильно, иначе его не остановить. Хотя… Ты уже можешь расслабиться. Этот больше никому ничего не сделает.

– Ты его нашел?

– Нашел, конечно. Сама можешь у него спросить. В садике встретились за твоим домом. Хорошо поговорили. Думаю, он теперь тоже дома отсиживается. Таких фингалов ему на месяц хватит. А под конец я его еще в песочницу засунул и скамейкой сверху принакрыл. И сел сверху. Козлы должны знать свое место. Так что ты его больше не бойся.

Танька зарылась с головой под одеяло и начала там улыбаться. Все это было даже лучше, чем поговорить за кулисами с Васильевым.

– Слышишь, Лёх, а кто там в башне на самом деле?

– Да неважно. Сама прочитаешь. Я дочитал уже, вон на столе лежит. Не люблю такие книжки. Сопли одни. Я тебе «Реквием по мечте» принес. Читала? Вот это круто. Потом фильм посмотрим – старый, правда, но классный. Это где Джаред Лето играет. «Эшелон» знаешь?

– Ну слышала, крутые ребята.

– Я тебя познакомлю.

– А как мне теперь на концерт? Через неделю «Сплин» приезжает…

– Что ты в них нашла? Причесанные мажоры. В феврале «Марсы» приедут – я тебя свожу.

Танька вздохнула и опять залезла с головой под одеяло. Совершенства в мире не наблюдалось.

Вечером Танька наконец выбралась на кухню. Есть особенно не хотелось, но вот чаю со свежими булками, с маком и корицей, она попила с удовольствием. Мама сидела рядом, и было видно, что ее просто распирает от любопытства. Но она тактично молчала, только бросала на Таньку вопросительные взгляды.

– Да ничего такого. Мы познакомились в метро.

– А я ж и не говорю ничего. В метро так в метро. Хороший парень.

– Да? Тебе нравится?

– Ну да, теперь таких редко встретишь. Правда, слишком уж он какой-то Воин Света. Знаешь, из таких, которые борются со злом, в упоении от своей высокой миссии. Если надо, они и убьют во имя добра, и оправдают себя со всех сторон, потому что зло – оно ведь должно быть наказано. Но это, я надеюсь, юношеский максимализм.

– А как по-другому, мама? Пусть Добро сидит на скамеечке и вздыхает о светлом будущем, а Зло убивает, предает, издевается над людьми, да? Только не говори мне, что Добро победит само по себе, потому что это неправда.

– Ну, тут просто большой вопрос, что есть добро, а что зло. Вообще-то считается, что в чистом виде ни того ни другого не бывает.

– Ну прямо не бывает. Вот если один человек про другого на весь мир какие-нибудь гадости напишет, это что – непонятно, добро или зло?

– Совершенно непонятно. Во-первых, гадости – это тоже условно. Что, например, можно написать?

– Ну… Например, вы с ним целовались, а он взял и написал, с именами и фамилиями.

– Разве ж это гадость? Люди целуются, об этом фильмы снимают, песни поют, где же тут гадости?

– Ты не понимаешь.

– Не понимаю. Я только знаю, что у всех участников этой цепочки: того, кто пишет, того, про кого пишут, тех, кто все это читает, – очень разные представления о добре и зле, о гадостях и обо всем остальном. Тебе кажется, что про тебя написали гадости, а кто-то прочитает – и влюбится в тебя заочно. Все просто бывает только у Воинов Света. Кстати, у Воинов Тьмы обычно мир гораздо сложнее. Они-то понимают, что мир раскрашен не в два цвета.

– Мне бы хотелось, чтобы в два. И тогда сразу было бы понятно, кто черный, а кто белый. Легко выбирать.

– Ну да. И смертельно скучно.

– Ничего себе