– Может быть, ты и права, Татьяна. Я рада, что Алексей к нам приходит. Мужчина в доме нам с тобой не помешает.

* * *

Абигайль пробежала глазами письмо, не вдумываясь, и сразу же забыла, о чем в нем говорилось. Впрочем, даже если вдумываться, она бы вряд ли поняла все эти сложные предложения, в которых сообщалось о несуществующих вещах. Однажды ей попался обрывок какого-то счета из дворцовой кухни – с каким интересом и удивлением читала она все эти перечни гусей, лебедей, зерна и зелени! А ведь не книжка.

Сегодня она целое утро собирала по оттенкам павлиний хвост и думала о своей загадке. Вернее, о загадках. Именно сегодня все они, разрозненные и мимолетные, вдруг предстали перед Абигайль во всей своей очевидности.

Ведь это на самом деле взаимосвязано: таинственный узник северной башни, молодой человек с перстнем на пальце, приказ короля о витражах и даже – об этом Абигайль подумала впервые – вот та странная книга, единственная из книг, оставленная ей в ее нескончаемом одиночестве. Деталей было так мало, что увязать их в один узел не удавалось никак. Абигайль помнила, как лет десять назад во время какой-то тяжелой болезни ее остригли налысо, волосы отрастали медленно, и собрать их в хвост не получалось. Что ж, приходилось ждать, пока детали отрастут. Ждать Абигайль умела.

А если чего-то сильно ждешь, оно обязательно случится. Откладывая в сторону пурпурное стекло, Абигайль залюбовалась отсветом, который оно отбрасывало на каменные плиты площадки, проследила направление луча – и вздрогнула: вдоль кромки далекого леса шел человек. Здесь никогда не ходили люди и не бегали звери. Бог знает как королю удавалось сохранить полное безлюдье на такой огромной территории. Абигайль знала окружающие поля и леса до черточки в любом одеянии – белом зимнем или огненном осеннем, акварельном весеннем или изумрудном летнем – и поэтому сразу заметила пришельца. Он двигался быстро, но как-то неровно, то припадая к земле, то выпрямляясь, полы его черного плаща развевались по ветру, словно гигантская птица пыталась взлететь, взмахивая крыльями, и не могла, припадая на раненую ногу. С башни было не разглядеть лица и даже подробностей фигуры, но Абигайль поняла, что это он, тот самый незнакомец с перстнем.

Он шел не в замок и не в город, дорога в город уходила севернее, он просто быстро двигался вдоль леса, все так же то ли прихрамывая, то ли проваливаясь в какие-то ямы или норы, и Абигайль опять показалось, что все это он делает только лишь для того, чтобы она его увидела. Она увидела. Но он? Знает ли он, что его действия достигают цели?

Абигайль вскочила, схватила стеклышко, закрыла его с обратной стороны серебряной фольгой и поймала солнечный луч. Секунда – и зайчик запрыгал по полю, приближаясь к черной хромающей птице.

Если бы Абигайль была в комнате, она бы услышала, что по лестнице, громыхая сапогами, уже бежит дворцовая стража. Но пока она ничего не слышала, а смотрела во все глаза: человек остановился, поднял руки кверху и вдруг быстро-быстро побежал по полю. Он двигался странными зигзагами, то назад, то резко вперед, то – повторяя контур леса, и Абигайль поняла, что он пишет буквы, и успела разобрать только «т» и «а» – и тут на площадку вбежал запыхавшийся стражник, схватил Абигайль за руку и втолкнул на лестницу.

С этого дня прогулки ей запретили на два месяца. Три дня она бегала по комнате от окна к стене, от двери к зеркалу, не в силах успокоить волнение, а на четвертый с ней вдруг заговорила молочница.

Абигайль помнила ее столько, сколько помнила себя: миловидная женщина с тяжелым узлом волос под легкой косынкой. У нее были красивые руки, и пахло от нее булками с корицей, она приносила каждое утро кувшин молока и три свежие булочки и ставила в темную нишу в глубине комнаты. Чаще она молчала, иногда – жаловалась на погоду или радовалась хорошему настроению принцессы, но старалась, чтобы никаких отношений между ними не возникало – скорее всего, на таких условиях ей и разрешили носить в башни молоко и булки. Абигайль иногда ее даже не замечала: от общения с людьми она отвыкла, а к молочнице привыкла, как к воркующим над окном голубям.

– Абигайль, у меня для вас письмо. Я оставлю его вместе с булочками, под полотенцем, – шепнула она.

Абигайль подпрыгнула от неожиданности и бросилась было к ней, но остановилась под настороженным взглядом.

– Никогда бы не передавала вам ничего, потому что это запрещено, сын давно меня просил, я отказывалась, он у меня такой, не понимает, что можно, а что нельзя, без отца растет, кто ему объяснит, но он сказал, что вы попали в беду из-за него, только поэтому я решилась на такое, – скороговоркой проговорила молочница. – Просто возьмите и прочитайте так, чтобы никто не увидел, потому что, если письмо найдут, мне не поздоровится, Абигайль.

Сын сказал. Сын молочницы.

«Узнала ли ты кольцо, Абигайль? Это кольцо твоей матери. Ты должна его помнить – она носила его, не снимая, на правой руке. Если ты его помнишь, ты поверишь мне, потому что никто другой не мог дать мне это кольцо – только она».

Абигайль остановилась и опустила письмо. Она не помнила никакого кольца на самом деле, но у нее и мысли не возникало не поверить этому человеку. С чего бы кто-то стал караулить ее коляску, годами готовиться к такой странной и, скорее всего, бесполезной встрече, бегать по полям, вырисовывая буквы? Неужели такое можно делать с дурными намерениями? Да и какому обманщику или злодею может быть интересна узница-принцесса? Теперь у нее появилось неприятное чувство опасности: а вдруг ее обманывают? Ах, сын молочницы, зачем ты писал про кольцо?

«Моя мать не только носит вам молоко. Она растит меня одна и соглашается на любую работу во дворце. Я не хочу брать ее денег и не беру, я студент и подрабатываю в городе уроками, но она все равно что-то копит и складывает, знаешь, эти матери бывают иногда невыносимыми».

Абигайль снова отложила письмо, потому что вдруг ей стало трудно дышать и закололо где-то под лопаткой. Она понятия не имела, какими бывают матери. И только сейчас вдруг тоска и ужас захлестнули ее с головой. Она двенадцать лет живет одна в круглой башне.

Когда Абигайль устала от слез, был уже полдень. Солнце било прямо в окно, и сейчас ей особенно нужен был ее прекрасный павлин: он бы заслонял Абигайль от безжалостных лучей, пол комнаты раскрасился бы в