в Германию девятьсот пятого с нахальством полузнайки:

— Всем известно, что кризис приводит к безработице. Значит, как ни крути, а в первую очередь страдает кто? Рабочие! У них же нет капиталов в банке. Но рабочие, известное дело, народ организованный. «Дудки, — сказали они проклятым капиталистам, — вы нам — безработицу, а мы вам — забастовочку!»

Виктор Львович перестал похаживать. Ребята начали посмеиваться, еще стеснительно, еще не войдя в полную силу, но в этом стеснительном посмеивании жила уверенность, что Дорда не подкачает и даст представление — будь здоров!

— Одна забастовочка, вторая, третья — и, пожалуйста, рабочие взяли монополистов за рога. Угнетенный пролетариат, Виктор Львович, это сила! Монополистов-то всего кучка, а рабочих миллионы. Сила — она и солому ломит, понятно?

— Ферштейн, — сказал комиссар.

— Немцы вначале все больше по экономике ударяли и чтобы поменьше работать, а после наших начали в политике разбираться. Поняли, что сытый лысому не товарищ.

Ребята, уже не сдерживаясь, покатывались от смеха. Слава наклонился к Федору и, показав глазами на новенького, спросил:

— Что за кадр?

— Комиссар привел. Пустяк.

— Откуда знаешь?

Не отвечая, Федор вздернул подбородок и презрительно выпятил нижнюю губу.

Слава улыбнулся. Не человек, а верблюд с высокомерно-тупой мордой, и очень похож на новенького.

— Садись, Толя, — грустно сказал комиссар, — болтать ты умеешь, а знаний нет. Неужели не интересно узнать по-настоящему?

— Еще бы! — страстно воскликнул Дорда. — Но история — наука сложная. Это вам не какая-нибудь математика!

И победно двинулся на свое место. Сел и весело подмигнул Славе: видал, как надо? Потом написал записку и кинул к Славе на стол.

«Как тебе новый фрукт? Граф Монте-Карло!»

— Семенюк, прошу, — вызвал Виктор Львович.

Семенюк, длинный и тощий, лениво прошаркал сорок пятым размером лыжных ботинок и уставился на комиссара затравленным взором. Он и всегда-то ходил, точно с трудом преодолевал земное притяжение, а к доске шел, как на казнь. По кислому, желтоватому лицу с недоверчивым ртом было видно, что не ждет Семенюк от жизни на уроке истории, да и на других уроках тоже, ничего, кроме пакостей.

— Вы что-нибудь знаете о германских социал-демократах?

Семенюк медленно поднял глаза к потолку, постоял, посопел и наконец молвил:

— Не помню.

И с этого момента в его серых, сонных глазах исчезла и тень мысли, а в сердце Виктора Львовича пропала жалость. Ответы «не помню» или «не знаю» приводили его в бешенство. Он грохнул указкой с отломанным концом по кафедре и завопил:

— А подумать вы не желаете?!

— А чего думать-то? — удивился Семенюк.

Дорда пояснил восхищенно:

— Насчет подумать нашему Петеньке еще сообразить надо.

Виктор Львович одним взглядом пресек смешки и спросил, обращаясь ко всем:

— Есть добровольцы?

Ребята опустили глаза. Недавнее веселье сменила тревога: а ну, как еще кого-нибудь вызовет персонально-добровольно? В аудитории наступила такая тишина, что стало слышно, как у кого-то из ребят бурчит в желудке.

— Белосельский, вы не желаете?

Виктор Львович смотрел на новенького доброжелательно, точно звал его: «Ну же, парень, включайся в нашу жизнь с ходу, так легче». Ребята повернули головы и принялись разглядывать новичка. Белосельский отрицательно покачал головой.

Виктор Львович постоял, помолчал вопросительно, потом взошел на кафедру и сел, сгорбив плечи.

Первые дни учебы в ПТУ Славу поражала внутренняя незащищенность комиссара. Он гневался, обижался или радовался, не скрывая свои чувства от ребят, искренне, как равный. В школе Слава привык видеть у учителей холодный укор: «Смотри, тебе жить», а с комиссаром получалось: «Думай, думай, нам жить!»

— «В Берлине, на холодной сцене, — тихо, будто размышлял вслух, сказал комиссар, — пел немец, раненный в Испании, по обвинению в измене казненный за глаза заранее…».

Виктор Львович сделал паузу, и только тут Слава понял, что комиссар не говорит, а читает стихи. Знакомые, слышанные не раз интонации, ритм строк… Ну да, это же Симонов — бубушкин кумир. Слава покосился на твердое крупное лицо Федора, сидевшего рядом. На ребят за соседними столами. На лицах большинства была растерянность.

Но, молча душу сжав в объятья,

В нем песня еле слышно пела…

— Это Симонов, — наклонившись через проход, шепнул Толик, — у меня…

— Заткнись, — посоветовал ему Федор, не сводя глаз с комиссара.

Я с этим немцем шел, как с братом,

Шел длинным каменным кладбищем,

Недавно — взятым и проклятым,

Сегодня — просто пепелищем.

И я скорбел с ним, с немцем этим,

Что, в тюрьмы загнан и поборот,

Давно когда-то, в тридцать третьем,

Он не сумел спасти свой город.

Комиссар умолк, но образ человека в тельманке со значком «Рот фронта», живого, уцелевшего чудом, почти зримо стоял в тишине.

— Это стихотворение Константина Симонова, называется «Немец», правильно Виктор Львович?

— Скорее всего прообраз Эрнста Буша, — негромко сказал Ваня.

Ребята оглянулись на него с удивлением. Это были первые слова, которые новенький произнес, придя в группу. «Выставляется», — шепнул Дорда Славе. Слава кивнул. Новенький был ему активно неприятен, хотя они еще не сказали друг другу ни слова.

А комиссар обрадовался.

— Знаете, Ваня, я тоже так думаю. Скорее всего о нем. Эрнст Буш — человечище!

Он замолчал, провел рукой по волосам.

— Послушайте, парни… Вы только начинаете жить. Самое страшное, что угрожает вам, — это опасность омещаниться с годами. Мещанин равнодушен ко всему, что выходит за рамки его личных узеньких бытовых интересов… Он равнодушен к духовной культуре. Он пренебрежителен к другим людям. Мещанин никогда не хочет знать, но всегда хочет иметь. Иметь любой ценой. Это та благодатная почва, на которой возрос фашизм.

Слава возмутился:

— Виктор Львович, мы просто не выучили урок… Виноваты, конечно. Разве можно из-за такой ерунды сразу обвинять нас в таком?

— Я вас в таком не обвиняю, Слава. Я предупреждаю. А обвиняю я вас в духовной лени, Димитриев, — жестко сказал комиссар. — Для вас история — ерунда, заданный урок. Да, история — урок, но в более высоком смысле. Урок для тех, кто знает ее. А вы… Скажите, Димитриев, неужели вам не интересно узнать историю рабочего движения? Его поражения и победы? Хотя бы для того, чтобы научиться мыслить и не повторять ошибки прошлого. Чтобы не допустить зарождения нового фашизма в любой его ипостаси.

— А в кино показывали, что фашисты от Гитлера произошли, — сказал Семенюк.

— Вот, вот, слышали Димитриев? — спросил Виктор Львович и передразнил медленную речь Петра: — А в кино показывали…

Слава промолчал. Слова Виктора Львовича неприятно задели его, и не столько смыслом, сколько тоном. Скорее всего