одежды и растёртые покраснения. Форма, выданная Институтом, совсем мне не идёт – она сшита на красивых девушек, а не на таких, как я. Похожих на себя я и вовсе здесь не встречала.

Боспор от меня всё дальше – и хоть я тоскую по белым лежанкам и развевающимся занавесям, скрипучие ширмы Синдики перестали меня будить. Сегодняшнее опоздание идёт мне на пользу: я смазываю раны на бёдрах, растёртых внутри, перевязываю их лентами, фиксирую липкими подвязками растянутые запястья и сбитые локти. И сверху, свободной туникой, набрасываю на себя обрезку роскошной лоснящейся ткани, которая сильно отличается от грубо сотканной формы. Живот я перетягиваю позолоченным корсетом, чтобы скрыть его, хотя прекрасно понимаю, что любимую Ираидом планку так не выдержу. Но я не собираюсь больше даже пытаться.

Я быстро учусь – не знала этого о себе, пока не оказалась в Горгиппии, потому что ничему особо не училась. Заплетаю себе волосы – кривовато, с торчащими прядями, но заплетаю! – хотя недавно ждала несуществующих услужниц для помощи. Украшаю и тело, и лицо, и волосы – всем, что нахожу, – хочу глянуть в маленькое отражение серебра и улыбнуться себе, увериться, что теперь я выгляжу как типичная студентка. Умываюсь водой, втираю в щёки средство от покраснений и умасливаю шею ароматным экстрактом. Меня обычно представляют в выгодном положении – как часть богатств царства Боспор, – но в Союзе я некрасива из-за своего размера и наверняка вызываю насмешки. Я стараюсь украсить себя так, как делают это красавицы Синдики.

Пудрюсь, чихаю и повторяю – интенсивнее, чтобы белые щёки стали кипенными. Виноградным стержнем обвожу губы, теперь они насыщенные, яркие и пахнут вкусно. Разбить Ираиду сердце? Нет, слишком мелкая цель – нужно поразить всех.

Угольным карандашом я царапаю вдоль линии своих белёсых ресниц, закрываю глаза, тру их пальцами, и получается серая дымка, выгодно оттеняющая голубые глаза. Как тлеющие угли. Так и должна выглядеть дочь Солнца. Истинная его дочь.

* * *

– Я хочу назначить церемонию преждевременно.

Говорю это своему Путеводному, когда он в пяти шагах от меня, вместо приветствия. Его тут же нагоняет взволнованная Атхенайя. Может, она тоже услышала мои слова, но я на неё даже не смотрю, благо она держится на расстоянии.

– Чего?

Ираид останавливается как вкопанный, хотя шёл ко мне резво, даже бежал, насколько мог, конечно, позволить себе бег. Лицо его искажается тупым непониманием. Я глубоко вздыхаю; что ж, я и не рассчитывала, что он будет очень сообразительным в первом нашем серьёзном разговоре.

– Я не хочу соревноваться за Отца. Проведите какую-нибудь церемонию – выбор избранника из всех атлетов. Празднично, красиво. Чтобы Солнце снизошёл ко мне и благословил на победу. Очевидно, тогда все мне будут поддаваться из страха его гнева. Так я и стану чемпионкой.

– К тебе? – удивлённо переспрашивает Ираид, прежний избранник того же Солнца. Наверняка все ему поддавались тоже, просто изначально приходилось показывать себя способным и натренированным, чтобы к этому избранию вообще допустили.

– Прекрати разговаривать с людьми вопросами, это непродуктивно! – Я резко поднимаю руку и складываю пальцы, показывая жестом, как ему следует захлопнуть свой рот. Мои отросшие ногти угрожающе клацают. – Я не помню твои первые Олимпийские игры, потому как была совсем маленькой, – вру, потому что тогда ещё даже не родилась, – но помню прочие, когда твоя победа была уже предрешена Богами. Тогда ты выходил на постамент, и все решали, что Солнце тебя выбрал. Но в чём смысл такого выбора без соперников?

В проходе тихо – все разошлись на занятия, – и Ираид этой тишины не нарушает. Может, он очарован контуром моих новых нарисованных губ, а может обдумывает сказанную мной справедливую правду. Найя, так и остающаяся позади, лишь изредка смотрит на меня – у неё тяжёлый взгляд, я его каждый раз чувствую.

– Солнце никогда не ошибается. Это же Солнце. Или ты нашла себе достойную соперницу?

– В Его глазах даже ты мне не ровня, учитель.

Я слышу, как Атхенайя ахает, должно быть, хочет вмешаться в наш разговор. И я бы ей позволила, но она так и не осмеливается, словно наши отношения с Ираидом – нечто сакральное и не допускающее участия третьих лиц.

– Вот это я тебя научил хорошему, – Ираид довольно улыбается, кивает несколько раз и складывает руки на груди. Мышцы под его хитоном бугрятся, и я кривлюсь в ответ на его хвастовство. Этот мужчина что угодно выставит как своё достижение? Я смотрю вопросительно в сторону Атхенайи. Она наконец приходит в себя и деликатно кашляет.

– Я неспроста здесь задержалась. – Она берёт нас обоих за плечи, меня за левое, а Ираида за правое, как уравнительница[8]. – Пожалуй, нам стоит встретиться с главой полиса Парфелиусом, сыном Перикла. Он прибыл в Институт, чтобы наблюдать за приготовлениями к Играм.

Ираид раньше казался мне простым атлетом, который добился всего сам. И он стыдил меня за то, что я царевна. Но теперь мне открылась правда – он тоже корнями произрастает из влиятельной семьи. Теперь я убеждаюсь, что его избранность была заслужена вовсе не трудом и потом.

– Ты брат главы столицы? Что ж тебе не организуют чемпионство?

– Прекрати разговаривать с людьми вопросами, это непродуктивно, – передразнивает меня Ираид с наигранным весельем, но я вижу, как его настроение моментально портится. – Считаешь меня хвастливым гадом? Ну, скоро познакомишься с моим братом.

– Я с ним встречалась. Что ж, теперь придётся вынести вас двоих одновременно.

Я героически выпячиваю грудь на мужской манер и решительно киваю, но не учителю – Атхенайе. Похоже, она одна здесь карабкалась на вершину своими силами – остальные же вошли через главный вход по приглашению.

– Тогда заявите ему о визите царевны Александрийской, Атхенайя дочь…

– Мирты и Евноса, – она гордо называет имена и матери, и отца. Насколько мне известно, в Колхиде очень крепки семейные связи.

Наконец-то мы полноценно знакомы, но легче от знания её родословной мне не становится. Повисает молчание, я шуршу одеждами, по удачному стечению обстоятельств (или моему своеволию) совсем не похожими на ученические. Зато они годятся для серьёзной встречи.

– Кстати, при чём тут Александрия вообще? – задумчиво спрашивает Периклов сын, мешая нам с Атхенайей потчевать друг друга уважительными взглядами.

– Ираид! – восклицаем мы обе.

– Что? Странное имя. Столица же Херсонес…

И пока мы с Атхенайей идём в нужном направлении, он продолжает приглушённо рассуждать, плетясь следом, грохоча искусственной ногой о камни:

– И ладно бы твоего отца звали Александрий. Нет же, царя Боспора зовут как кислое вино. Не могли тебе придумать имя попроще?.. И вообще, ты же в гостях – как здесь принято, так и