а потом, неожиданно для себя, она отчётливо ощутила присутствие чего-то большего, нет, огромного, как будто Всевышний пришел и сел рядом с ними, укрепляя их молитву. От одного этого ощущения Эсме содрогнулась – бог, который ходит среди своего народа! Как странно. Боги были далеки, беспристрастны, жили в своих горах или в своих храмах, им служили люди, боги могли помочь или навредить, если считали, что это пойдет им на пользу. Но в этот момент она отдалась Богу Всевышнему, отдалась полностью, говоря себе:

– Я не знаю твоих путей, как эти старейшины; но, Всевышний, если ты примешь меня, я последую за тобой. Ибо я тоже хочу учиться у тебя и служить тебе.

В ответ Эсме показалось, что душа ее возносится. И стало ясно, что молитва ее услышана и принята. Она стиснула руки и почувствовала, что жизнь снова течет через ее сердце, а ведь оно так долго оставалось мёртвым!

* * *

Пим стоял в полумраке королевских покоев. Он слышал, как рядом дышит не то король, не то дракон, будто животное в своем логове. Стоит ли ему попробовать заговорить, или лучше подождать, пока к нему обратятся? Пауза все длилась и длилась, а король по-прежнему молчал. Пим нерешительно прочистил горло.

– Ну? – спросил голос из темноты, хриплый, как будто говорил старик. – Зачем пришел?

– Я пришел... – начал Пим.

Но прежде, чем он смог продолжить, король крикнул:

– Мне плевать, зачем ты пришел! Уходи! Оставь меня!

В полумраке перед ним воздвиглась высокая фигура и шагнула к нему. Пим отпрянул.

– Сир, у меня в мыслях не было никакого зла. Я имел в виду...

– Пошел вон! Убирайтесь отсюда все! Хочу только одного: оставьте меня в покое!

Пим послушно двинулся к дверям.

– Нет! Стой! У тебя новости о моем сыне? – спросил король-дракон. Он подошел и схватил лудильщика за плечи, дыша ему в лицо. Пим отшатнулся. Дыхания короля показалось смрадным.

– Нет! У меня нет новостей...

Пим уперся спиной в дверь и застыл, окаменев. Король ведь не убьет его, правда?

– Так зачем ты пришел? – свирепо произнес король. – Ну? Рассказывай! Язык проглотил?

Прежде чем Пим успел ответить, сзади постучали, дверь распахнулась и лудильщик растянулся на полу.

– Сир! Скорее! Беда, Ваше Величество!

В свете из открытой двери Пим наконец увидел лицо короля – серое, как пепел, с темными кругами под глазами, с впалыми щеками. Он был похож на призрак, восставший из могилы, в нем осталось очень мало от человека из плоти и крови. И это великий король-дракон?

Не взглянув на него, король выскочил за дверь. Пим поднялся и с опаской выглянул в коридор. Там раздавались голоса. Но Пим не стал вслушиваться; у него осталась единственная мысль: как можно скорее убраться подальше, пока король не вернулся и не застал его у себя в покоях. Он пробежал уже пустыми коридорами замка, кое-как добрался до выхода и вывалился в прохладную ночь, полную света ярких звезд. Тап ждал его, положив голову на лапы.

– Нет уж, Таппер, – сказал Пим, все еще потрясенный тем, что с ним случилось, – этот дом не для нас. – Тап вильнул хвостом. – Лучше нам вернуться в «Серый Гусь», верно? – Он с содроганием посмотрел назад, а затем вышел во внешний двор к сторожке.

Большие ворота были закрыты, но у калитки стоял стражник. Пим с опаской прошмыгнул мимо него и поспешил дальше, через туннель, освещенный факелами, на огромный подъемный мост. Только достигнув пандуса, он замедлил шаги, чувствуя себя преступником, сбежавшим из замковых темниц. Быстро прошел по улицам, но возле самой таверны услышал грохот, похожий на звук далекого грома. Остановился, прислушался. Из-за угла выскочила толпа мужчин – дюжина или больше. Они громко бессвязно орали, размахивая факелами. Люди пробежали мимо него по узкой улочке, и свернули за угол. Достаточно было одного взгляда на их дикие, перекошенные лица, и Пим понял: эти никому не желают добра. Крики эхом разнеслись по пустым улицам и затихли вдалеке. Пим уныло покачал головой.

– Да уж, жди неприятностей, Тап. Мастер Освальд правильно говорил. Пошли, старик. Этой ночью лучше здесь не бродить.

Вдалеке время от времени слышался грохот; он уже не походил на раскаты грома, теперь это был шум толпы, как бывает перед неизбежным столкновением.

Глава тридцать первая

К тому времени, как Тейдо добрался до места с небольшим отрядом рыцарей, спасать было уже нечего. Три стены лежали грудой камней, а четвертую расшатывали веревками и шестами десятки обезумевших горожан.

– Мой господин, мы слишком поздно пришли, – сказал рыцарь, скакавший справа от Тейдо. – Разогнать их?

Тейдо наблюдал, как люди кричали и прыгали, охваченные яростью разрушения. Верхний слой каменной кладки на последней стене обрушился. Удар был такой силы, что земля загудела, как барабан.

– Нет, погоди, – ответил Тейдо. – Храму уже не поможешь, а больше никто не должен пострадать.

– Но надо же что-то делать! – настаивал рыцарь. – Это же Храм короля!

– Что ты предлагаешь? – рявкнул Тейдо. – Дело сделано! Несколько убитых ничем не помогут. Ты же видишь, город сошел с ума! – Тейдо продолжал наблюдать.

Веревки летели на стену, шесты упирались в камень, крики превратились в злобное скандирование. Рухнула еще одна часть стены. Люди победно завопили. Ничего человеческого в их криках не осталось. Тейдо устало сказал:

– Окружите здание, а потом прекратите этот шабаш. Я не хочу, чтобы безумие перекинулось на остальной город. Разгоните толпу. Не стесняйтесь использовать мечи, но бейте только плашмя. Незачем причинять людям боль понапрасну… Это понятно? – Рыцарь кивнул. – Тогда приступайте. Я возвращаюсь в замок.

С высоких зубчатых стен Квентин бессильно наблюдал за уничтожением своего детища.

На холме, где еще недавно стоял храм, метались факела. До замка доносились крики горожан, хотя строительная площадка располагалась довольно далеко. Он видел мечущихся людей, видел, как рушатся стены его великого храма. Придворные вокруг молчали. Все видели лицо короля, искаженное яростью. Казалось, он готов спрыгнуть со стены, бежать к храму, или поубивать любого, кто попадется под руку. Квентин окаменел, наблюдая, как кошмар, мучавший его в последние дни, происходит наяву. Каждый камень, упавший на землю, словно отрывался от его тела, а он ничего не мог сделать, только смотреть и чувствовать, как рана в душе становиться все глубже с каждой