летучей рыбы. Палладьев был им благодарен: никто не упомянул о его преступлении.

Рябинин встал и поднял свой фужер с остатками коньяка:

— Все поступки людей обусловлены той или иной выгодой. Работают за деньги, любят за секс, родственников связывают кровные узы... Но есть чувство, которое бескорыстно — это дружба. Игорь и Татьяна, пусть у вас будет любовь, но пусть она будет сцементирована самым прекрасным состоянием человеческого духа — дружбой...

Сергей САКАНСКИЙ

ФОРМУЛА

КОШАЧЬЕГО ЦАРЯ

1

Не так давно по городу поползли странные слухи: они исходили от бомжей, которые обитали на Троекуровском пустыре, что рядом с кладбищем. По их словам, время от времени в сумерках на пустыре появляется странная фигура, чей вид приводит в трепет даже трезвого человека, не дрожащего от вечного холода и похмелья, хотя, конечно, такого человека вряд ли возможно сыскать среди бомжей.

Существо прозвали Пустырником именно потому, что оно появлялось на пустыре. Впервые услышав это прозвище, Жаров усмехнулся: до чего ж богат русский язык, ведь пустырник — эта одна из дешевых спиртовых настоек, которую как раз и употребляют бомжи.

Что это могло быть — мистификация изнывающих от безделья людей, их внутренняя легенда или какой-нибудь неизвестный медицине случай массовой белой горячки?

Во всяком случае, Жарова клюнула мысль сделать об этом материал для газеты, в рубрику «Непознанное», благо он вспомнил, что одна из его давних знакомых как раз и живет в доме на краю Троекуровского пустыря.

Лидочка была из тех женщин, которые никогда не расстаются, никогда не теряют, а просто накапливают своих мужчин, пока не выйдут наконец замуж и разом не обрубят всех. Или почти всех, и так иногда случается... Бывает, впрочем, что они вообще не выходят замуж, и тогда вся эта катавасия продолжается долгие годы.

Как-то вечером Жаров позвонил Лидочке, напросился в гости, и она лениво согласилась его принять; правда, она еще подумает, прикинет и тогда сама перезвонит и так далее. Ну его, этого Пустырника, подумал Жаров, если Лидочка не в настроении или другому уже назначено, другим... А поломаться да в невинность поиграть все они горазды.

Жаров заснул лишь под утро: ему не давали покоя мартовские коты. Впрочем, эти радостные звуки красноречиво свидетельствовали о том, что весна окончательно вступила в свои права.

Сезонность вообще в Ялте абстрактна — порой, шагая по улице, не сразу разберешь, лето сейчас или зима, но лишь сведущий человек, не просто местный, но искушенный, наблюдательный, сразу определит и время года, и даже месяц, поскольку сезонов-то в Ялте не четыре, а целых двенадцать, и каждый месяц наступает будто бы новое время года, сильно отличное от других. Сезоны определяются своими четкими признаками — цветением особых растений, звуками и запахами, просто теми или иными лицами, ведь живущие в городе в середине лета и составляющие в большинстве своем праздную толпу курортников — совсем не то, что, скажем, сейчас, в начале весны, когда по городу бродят одни местные.

Жаров проснулся уже в новых сумерках. День был сегодня пустой — среда. Будучи хозяином своей маленькой еженедельной газеты, он сам и определил себе выходные: среду и четверг.

Проснулся он не просто так, а от требовательного телефонного звонка. Жаров перевернул затекшее тело на кровати, одной рукой схватил трубку, другой нашарил на ночном столике сигареты.

Звонила Лидочка. Она желала видеть Жарова сегодня же вечером у себя в гостях. Жаров быстро принял душ, побрился, надел все красивое и чистое, легким шагом вышел на улицу, залетел в ближайший магазинчик за вином и закуской, торопливо сбежал по Сократам к автовокзалу и поймал такси.

Дом, где жила Лидочка, стоял наверху, на самом краю города, дальше был пустырь. Старинное мрачное здание, в плане похожее на огромную букву Ц, так вписывалось в рельеф, что нижняя полка буквы с хвостиком, который представлял собой башенку с остроконечной крышей, была одноэтажной. Два других крыла круто спускались по склону, и здание превращалось в трехэтажное, да еще с цоколем, считай — четвертым этажом, где в давние времена, когда этот дом принадлежал одной семье, располагались всяческие хозяйственные помещения — кухня, котельная, конюшня.

Выйдя из машины, Жаров ступил было на лестницу, ведущую во двор, но вдруг замер, оглянулся...

Темнело. Вдали горел костер, на фоне огненного пятна возились люди. Жаров повернулся и зашагал в глубь пустыря. Ладно, девушка подождет, подумал он. В конце концов, работа — вот что самое важное в жизни.

Впрочем, выяснять оказалось нечего. Действительными у костра, вернее, у ржавой бочки, которая служила уличной печью, оказались лишь двое — бывший мореман Славка, по кличке Слива, и Кукуруза, некая женщина-бомж, которой можно было дать на вид и тридцать, и сорок, и пятьдесят. Остальные — три или четыре человека, понять эту кучу казалось невозможным — спали на кусках картона, выстроившись вокруг бочки-печи полукругом немыслимо заломленных рук и ног, словно груда трупов в концлагере.

Рассказы Сливы и Кукурузы о Пустырнике были выразительны, но туманны и противоречивы.

— Я не пойму, — прервал Жаров, — Пустырник — это человек или животное?

— Ни то ни се... — задумчиво проговорил Слива.

— Мутант, что ли?

— Точно! — воскликнула Кукуруза. — Небось, чернобыльский мутант какой-то.

— Ага! Добирался сюда, падла, оврагами... — прокомментировал Слива.

— К теплу стремился, к морю, — подтвердила Кукуруза, не услышав иронии.

Она протянула свои дрожащие руки к огню. Жаров отметил, что у нее длинные, музыкальные пальцы. Немудрено: когда-то эта женщина виртуозно владела семиструнной гитарой, взяла приз на республиканском конкурсе... В другой жизни, в другой стране. Теперь это были сухие, грязные, суставчатые пальцы.

— Ты что же, на самом деле его видел? — настаивал Жаров.

— Да, — сказал Слива. — Лично я сам и видел. И вот он видел, и вот она...

Слива поочередно указал кулаком в сторону кучи скрюченных бомжей: среди них, может быть, и вправду были какие-то «он» и «она».

Жаров давно заметил, что и Слива, и Кукуруза время от времени поглядывают на массивный пакет, который он, подойдя, поставил на землю меж своих ботинок. Жаров явно перебрал с угощениями для Лидочки. Ну ее, сытую, толстую, подумал он. Дома живет в тепле, денег кучу в больнице на подачках наламывает. Хватит с нее бутылки вина и шоколадки. Да и напиваться в такую ночь не стоит, пожадничал да и только.

— Скорее, это просто человек в маске, который морочит вам головы, — сказал Жаров.