Портой, на приемах у французского посла. Они виделись за ужином и ночью.

Днем он был холоден. Вежлив, корректен, никаких лишних слов. Она отвечала тем же. Они не говорили о том, что происходит между ними по ночам. Не говорили о чувствах. Не говорили о будущем.

— Как прошел день? — спрашивал он, разворачивая салфетку.

— Хорошо, — отвечала она, нарезая кусочек баранины. — Я была на базаре. Купила шарф.

— Ты осторожно? Там могут обмануть.

— Я торговалась.

— И сколько заплатила?

— Сорок пиастров. Хотел двести.

Он чуть усмехнулся — редкость для дневного времени.

— Ты научишься жить здесь.

— Я уже учусь.

И снова замолкали.

Но ночью, когда слуги расходились, когда дом погружался в тишину, нарушаемую только криками муэдзинов с минаретов (этот звук поначалу пугал ее, потом стал привычным), он приходил к ней. Или она к нему. Они раздевались, не говоря ни слова, и занимались любовью. Страстно, жадно, иногда грубо. Она стонала, он рычал. Она царапала его спину, он сжимал ее бедра. А потом они лежали молча, глядя в потолок, и не знали, что сказать.

— Почему мы не можем говорить? — спросила она однажды, когда он уже собрался уходить в свою комнату.

— Не умеем, — ответил он.

— Научимся?

— Не знаю.

Он ушел. Она лежала одна и чувствовала, как внутри все кипит.

Константинополь, весна 1820 года.

Прошло полгода.

Анастасия привыкла к городу. Она знала, как правильно здороваться с местными («Мерхаба», легкий кивок, руку не подавать), какие платья надевать, чтобы не привлекать лишнего внимания (темные, длинные, с высоким воротом), какие рынки посещать, а каких избегать. Она выучила несколько десятков турецких слов — «су» (вода), «экмек» (хлеб), «тешеккюр эдерим» (спасибо), — научилась заваривать кофе по-восточному, с кардамоном и пенкой. Соседки — жены европейских дипломатов — считали ее странной, но приятной.

— Графиня, почему ваш муж никогда не бывает с вами на людях? — спросила однажды жена французского атташе, мадам Дюпон, маленькая блондинка с вечным недовольством на лице.

— Он занят, — ответила Анастасия, попивая кофе из маленькой чашечки. — Дела.

— У всех дела, — заметила мадам Дюпон, поправляя кружевной чепец. — Но мужья все равно находят время для жен. Например, мой Жан каждый вечер гуляет со мной по набережной.

— Мой Алексей предпочитает работать по ночам, — сказала Анастасия с каменным лицом.

Мадам Дюпон не поняла двусмысленности, но поджала губы и перевела разговор на цены на шелк.

Анастасия не стала объяснять, что ее муж находит время для нее, но только ночью. И что эти ночи стали единственным, ради чего она просыпалась по утрам.

Днем они были как чужие. За завтраком он читал французские газеты, она — романы Вальтера Скотта в переводе. За обедом — короткие фразы: «Передай соль», «Благодарю», «Сегодня будет дождь». За ужином — молчание. Иногда он приносил ей подарки — турецкий шелк (кусок длиной в три аршина за пятьдесят пиастров), духи в хрустальных флаконах (роза и жасмин, вытяжка из лепестков), янтарное ожерелье, купленное у армянского ювелира. Она благодарила холодно, он кивал и уходил.

Но ночью...

Ночью он приходил. И она ждала.

— Ты ждешь меня? — спросил он однажды, застав ее у окна в одной сорочке, с распущенными волосами. Луна светила в стекло, серебря ее фигуру.

— Нет, — ответила она. — Смотрю на звезды.

— Врешь.

— Да, вру.

Он подошел, обнял сзади, поцеловал в шею — медленно, проводя языком от плеча до уха. Она выдохнула, откинула голову ему на грудь, и забыла обо всем.

В ту ночь они занимались любовью долго, почти изнурительно. Он раздевал ее медленно, целуя каждый сантиметр кожи, — пальцы, запястья, внутреннюю сторону локтя, подколенные ямки. Она лежала на ковре перед камином (в Константинополе весной еще было прохладно), и угли отбрасывали красноватый свет на ее тело. Он вошел в нее сзади, прижимая к себе, и она застонала — громко, не стесняясь. Его руки ласкали ее грудь, живот, бедра. Она кончила дважды — сначала от его пальцев, потом от его толчков.

— Я хочу, чтобы ты всегда была такой, — прошептал он, когда они лежали, переплетенные.

— Какой?

— Открытой. Не боящейся.

— Я боюсь, — призналась она. — Я боюсь, что это кончится.

— Не кончится.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он поцеловал ее в лоб, и она заснула у него на груди.

Их отношения бесили обоих. Она злилась на себя за то, что не может быть с ним ласковой днем. Он злился на себя за то, что не может сказать ей теплых слов при свете. Но ничего не менялось.

— Мы как два корабля в ночи, — сказала она однажды, когда они пили кофе на террасе (редкий случай дневной близости). — Встречаемся, расходимся, и каждый держит свой курс.

— Ты права, — ответил он.

— И тебя это устраивает?

— Нет. Но я не знаю, как иначе.

Она хотела сказать «полюби меня днем», но не сказала. Она не умела просить о любви.

Глава 20. Предчувствие

Константинополь, весна 1821 года.

Слухи ползли по городу, как змеи по раскаленным камням. Анастасия слышала их на рынке (торговцы вдруг начинали шептаться, замолкали при приближении европейцев), в лавках (греческие лавочники прятали товары, армяне крестились), от слуг (грек-дворецкий, старый Михаил, как-то сказал ей: «Графиня, уезжайте, пока не поздно») и от соседок.

— Греки готовят восстание, — сообщила мадам Дюпон, зайдя выпить кофе. — Мой Жан слышал в посольстве. Вспыхнут все провинции. Султан приказал казнить всех греков в Константинополе.

— Это слухи, — ответила Анастасия, хотя внутри похолодело.

— Не слухи. Вчера убили греческого монаха в квартале Фанар. Труп бросили в море.

Анастасия не спала всю ночь. Она лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к звукам с улицы — топоту патрулей, редким выстрелам, крикам петухов. Алексей был в посольстве до поздней ночи, вернулся, когда она уже почти задремала.

Он лег рядом, обнял. Его рубашка пахла табаком и потом.

— Что происходит? — спросила она однажды.

— Восстание, — коротко ответил он. — Началось. В Дунайских княжествах. Греки подняли знамя.

— И что теперь?

— Не знаю. Будет война. Или резня. Посольство готовится к эвакуации.

— Эвакуации? — она почувствовала, как внутри холодеет. — Мы уедем?

— Если понадобится. Но пока остаемся.

Он не добавил «я должен быть здесь». Она и так знала.

Дни стали тяжелыми. Алексей уходил рано утром, возвращался затемно. Анастасия сидела дома, смотрела в окно на улицы, где становилось все больше вооруженных людей. Крики, споры, иногда выстрелы. Она боялась — не за себя, за него.

Ночью он приходил к ней, но теперь они не занимались любовью. Он просто ложился рядом, обнимал, прижимал к себе. Она чувствовала, как он напряжен, как