— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— Что не сделали больно. И что... пришли.

— Я всегда буду приходить, — сказал он. — Если ты позволишь.

— Позволю, — прошептала она.

Он лег рядом, на спину. Она повернулась к нему, положила голову на его плечо.

— Можете остаться, — сказала она тихо.

— Вы хотите, чтобы я остался?

— Не знаю. Но можете.

Он не ушел. Они лежали в темноте, слушая, как бьется их сердца. Потом она заснула — первой, утомленная. Он смотрел на ее лицо, спокойное во сне, и думал о том, что это, возможно, начало чего-то нового.

Утром они проснулись одновременно. Она открыла глаза, увидела его лицо рядом — и не отвернулась.

— Доброе утро, графиня, — сказал он.

— Доброе утро, граф, — ответила она.

Они снова стали холодны — за завтраком, за чаем, когда он уезжал по делам. Но теперь в этой холодности было что-то новое — трещина, через которую пробивался слабый свет.

Глава 17. Ревность

Санкт-Петербург, середина октября 1817 года. Бал у князя Юсупова на Мойке.

После той ночи они стали еще более чужими на людях и еще более близкими в темноте. Днем — сухие фразы, вежливые поклоны, никаких лишних взглядов. Ночью — он приходил к ней, она не отказывала. Они занимались любовью молча, но уже не холодно. Ее тело откликалось все сильнее, хотя она запрещала себе чувствовать. Он замечал это и молчал. Но теперь он оставался до утра, и они засыпали в обнимку.

Сегодня был большой бал у князя Юсупова — одного из богатейших людей России. Особняк на Мойке сиял огнями, у подъезда толпились кареты, лакеи в расшитых ливреях помогали дамам выходить. Анастасия оделась в бледно-голубое платье с серебряной вышивкой — подарок мужа. Шелк струился при каждом движении, вышивка мерцала, как чешуя рыбы. Алексей, увидев ее, кивнул и подал руку. В карете, как всегда, молчали.

В зале было многолюдно. Анастасия сразу заметила Марию Долгорукову в розовом с бриллиантами, но та держалась подальше — после истории на прошлом приеме она не рисковала приближаться. Анастасия танцевала, улыбалась, говорила светские любезности. Алексей был рядом, но не касался ее. Только изредка бросал взгляды — быстрые, колючие.

В середине вечера, когда Анастасия стояла у колонны, к ней подошел молодой офицер — поручик Александр Никитин, невысокий, русоволосый, с открытым лицом и живыми голубыми глазами. Он был сыном старого знакомого ее отца, и Анастасия знала его еще до замужества. На нем был гвардейский мундир с эполетами и орден Святой Анны на шее.

— Графиня, — поклонился он, щелкнув шпорами. — Как я рад вас видеть! Вы давно не были в свете.

— Дела, — ответила Анастасия. — Вы знаете.

— Слышал, — он понизил голос, оглянувшись по сторонам. — Простите, что так вышло. Вы заслуживаете лучшего. Граф Пален — он... я слышал о нем разное.

— Не верьте сплетням, — сказала Анастасия. — Он не хуже других.

Она удивилась тому, что защищает его. Но это вырвалось само собой.

Они говорили о пустяках — о погоде (в этом году осень стояла теплая, бабье лето затянулось), о новых книгах (вышел новый роман Вальтера Скотта, все его читали), о старых знакомых (князь N. проиграл в карты десять тысяч, графиня K. уехала в Париж). Никитин был мил, внимателен, и Анастасия чувствовала себя с ним почти легко. Почти.

Она не заметила, как Алексей смотрит на них из другого конца зала.

Он стоял у окна, сжимая бокал с шампанским, и не сводил глаз с жены. Она смеялась. С этим поручиком. С этим молодым, красивым, невинным. Она не смеялась с ним никогда. Только в постели, и то — в темноте.

Внутри поднималось что-то темное, тяжелое. Он не знал, как это назвать. Злость? Обида? Ревность. Да, ревность. Он ревновал ее к каждому взгляду, к каждой улыбке, к каждому слову, сказанному не ему. И ненавидел себя за это.

Он поставил бокал на поднос проходящего лакея и направился к ней.

— Графиня, — сказал он, подходя. Голос его был ровным, но в глазах горел холодный огонь. — Нам нужно поговорить.

Анастасия подняла голову. Его лицо было напряженным, скулы заострились, глаза стали почти черными.

— Сейчас? — спросила она.

— Сейчас.

Он взял ее за руку — крепко, почти больно, — и повел к выходу. Она не сопротивлялась, но внутри закипало возмущение.

— Что вы делаете? — спросила она, когда они вышли в коридор, где никого не было. Мраморные полы блестели, в канделябрах горели свечи, и где-то далеко играла музыка.

— Вы слишком долго говорили с этим офицером, — сказал он, не отпуская ее руки.

— Это поручик Никитин. Он друг нашей семьи. Мы знаем друг друга с детства.

— Мне все равно.

Он остановился, прижал ее к стене — не грубо, но так, что она почувствовала всем телом его напряжение. Одной рукой он сжал ее талию, другой — запустил в ее волосы, слегка оттянул, запрокидывая ее голову назад. И поцеловал.

Не просто грубо и жадно — а отчаянно, как будто боялся, что она исчезнет, растворится в этом бальном воздухе. Его губы вдавились в ее, горячие, требовательные, почти злые. Он приоткрыл ее рот языком, ворвался внутрь, и в этом движении было все: и ревность, и страх, и тоска, и бессильная злоба на самого себя. Она чувствовала, как дрожат его пальцы в ее волосах, как тяжело он дышит — прерывисто, как после бега.

Затем он оторвался от ее губ, но не отпустил. Переместил руку ей на затылок, придерживая, и припал губами к ее шее — жарко, жадно, почти болезненно. Она почувствовала, как он впился в кожу, как засосал, оставляя влажный, горячий след. На секунду стало больно, потом — жгучее, стыдное тепло. Он не отпускал, будто хотел, чтобы этот отпечаток остался навсегда — немая метка, знак того, что она принадлежит ему. Она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. По спине пробежали мурашки. Внутри все перевернулось — страх смешался с чем-то еще, чему она не смела дать имя.

Анастасия замерла, ошеломленная. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь. Она не оттолкнула его. Наоборот — ее руки сами поднялись, легли ему на грудь, сжали ткань сюртука. Она не отвечала, но и не отстранялась.

В коридоре послышались шаги. Кто-то прошел мимо — усмехнулся, судя по звуку. Анастасия закрыла глаза. Все, что осталось в этом мире — его руки, его губы на ее шее, его отчаянное дыхание.

Он оторвался от нее, но не отпустил. Лбом прижался к ее лбу, тяжело