если откроет рот, то выдаст себя. Выдаст, что ему тоже больно. Что он тоже не хотел этого брака. Что он не чудовище, а просто слабый человек, который не посмел ослушаться.

Он вышел в коридор, закрыл дверь и прислонился к стене. Закрыл глаза. В ушах все еще звучало ее молчание — тяжелое, как свинец.

«Что я наделал? — подумал он. — Что мы наделали?»

Он пошел в свою комнату — ту самую, которую отвели ему, — сел в кресло, уставился на догорающие угли в камине. И сидел так до утра, не смыкая глаз, прокручивая в голове каждое движение, каждый вздох, каждую слезу.

Анастасия плакала в подушку, не издавая ни звука. Она чувствовала, как тело еще долго дрожит, как между ног пульсирует и болит, как внутри все горит от стыда. Ей было противно — не от него, от себя. Потому что в какой-то момент, на секунду, она почувствовала... не удовольствие, нет. Но что-то. Тепло, которое разлилось где-то внизу живота, помимо ее воли. Она ненавидела себя за это тепло. Она хотела чувствовать только холод и пустоту. Но тело откликалось — предательски, стыдно, непрошено.

Она закусила подушку, чтобы не застонать, и плакала до тех пор, пока слезы не кончились. А потом лежала с открытыми глазами, глядя на огонь в камине, и ждала рассвета.

Она не знала, что он тоже не спал. Что он сидел в своей комнате, глядя на огонь, и чувствовал себя чудовищем. Что он проклинал себя за то, что не смог быть нежнее. Что он хотел ее — и ненавидел себя за это желание.

Они были так близко — в одной постели, в одном доме, в одной боли. И так далеко — как два берега одной реки, которые никогда не сойдутся.

Глава 13. Утро после возвращения в столицу

Санкт-Петербург, дом графа Палена на Английской набережной, утро после приезда.

Анастасия проснулась оттого, что кто-то тихо постучал в дверь. Она открыла глаза — и не сразу поняла, где находится. Потолок был высоким, с лепниной в виде акантовых листьев и гирлянд. Шторы — тяжелыми, бордовыми, с золотыми кистями. Мебель — незнакомой, чужой: массивный дубовый комод, резное кресло, туалетный столик с трюмо в золоченой раме.

Потом память вернулась. Вчера они приехали в Петербург — после двух дней дороги из имения. Свадьба была позади. Первая брачная ночь — позади. Все позади.

Она была одна в огромной кровати под балдахином. Тяжелый шелковый полог цвета слоновой кости свисал до самого пола, создавая ощущение шатра. Алексей привез ее в свой дом, показал комнату: «Это ваша. Моя — рядом». И ушел. Она не знала, где он спал. Может быть, у себя. Может быть, в кабинете. Она не спрашивала.

Анастасия села, обхватила колени. Внутри все еще болело — глухо, ноюще. Тело помнило его прикосновения, его тяжесть, его дыхание. И от этого становилось тошно.

Та ночь в имении. Она не хотела вспоминать, но память возвращалась сама — обрывками, как дурной сон, как страница из чужой книги, которую невозможно вырвать.

Он вошел к ней после полуночи. Она сидела на кровати, сжавшись в комок, и ждала. Свеча на комоде догорала, воск стекал по подсвечнику, и в комнате пахло ладаном — священник кадил в церкви, и запах въелся в платье, в волосы, в кожу. Он сказал: «Вы же понимаете, что мы должны». Она понимала. Она кивнула, не поднимая глаз.

Он не был груб. Он был... холоден. Раздевал ее медленно, почти не касаясь — только пальцы, скользящие по шнуровке, по кружеву. Она лежала, зажмурившись, стиснув зубы. Она решила, что будет терпеть. Что это ее долг.

Он вошел в нее — осторожно, без рывков. Было не больно. Только странно. Чувство наполненности, тяжести. И еще — тепло, которое разливалось откуда-то изнутри, помимо ее воли. Она ненавидела это тепло. Она хотела чувствовать только холод и пустоту. Но тело откликалось — предательски, стыдно, как будто у нее не было права на собственные ощущения.

Она почувствовала, как что-то сжимается внутри, как дыхание перехватывает. Ей захотелось выдохнуть, застонать — и она закусила губу, чтобы не издать ни звука. Слезы текли по щекам — от стыда, от беспомощности, от того, что она не могла контролировать себя. Он двигался размеренно, ритмично, и она чувствовала каждый толчок, каждое движение, каждое биение его пульса внутри себя.

Он кончил, отодвинулся, сказал «простите». И ушел.

А она лежала, чувствуя, как тело еще долго дрожит, как между ног пульсирует, как внутри все горит. И плакала. Не от боли. Оттого, что ей было стыдно. Стыдно, что ей почти понравилось. Стыдно, что она хотела большего. Стыдно, что она не смогла возненавидеть его.

«Господи, — прошептала она тогда, утыкаясь лицом в подушку. — Что со мной не так?»

Она не знала, что он тоже не спал той ночью. Что он сидел в своей комнате, глядя на огонь в камине, и чувствовал себя чудовищем. Что он проклинал себя за то, что не смог быть нежнее. Что он хотел ее — и ненавидел себя за это желание.

Но она не знала. Она думала, что он холоден и равнодушен. Что для него это был просто долг, который он исполнил.

— Графиня, — раздался голос горничной за дверью. — Барин ждет вас к завтраку.

Анастасия вздрогнула. «Барин» — так слуги называли графа. Ее мужа.

— Я сейчас, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она встала, подошла к умывальнику, плеснула холодной водой в лицо. Вода была ледяной — слуги приносили ее с утра из колодца. Она посмотрела в зеркало: бледная, красные глаза, тени под глазами. Она была прекрасна той болезненной красотой, которую сама в себе ненавидела. Худые скулы, потрескавшиеся губы (она кусала их ночью), волосы, тускло свисающие на плечи.

Она оделась в простое серое платье — шерстяное, домашнее, без единого украшения. Только крестик на шее. Волосы убрала в пучок, заколола черепаховыми шпильками. И спустилась вниз.

Алексей уже сидел за столом. Он был в темно-синем сюртуке, безупречный, холодный — ни одной морщинки, ни одного неосторожного движения. За его спиной слуга в белых перчатках наливал чай из серебряного самовара. При звуке ее шагов Алексей поднял голову, и их взгляды встретились.

Она увидела его зеленые глаза — такие же, как в ту ночь. Тяжелые, непроницаемые. Ни тени нежности, ни сожаления. Только пустота. И еще — легкое напряжение в уголках губ, будто он хотел